— Книги сюда, на верстак, — указал я парням. — Аккуратнее, не свалите в окалину.

Они сложили стопку и попятились к выходу. Я повернулся к Алексу, хлопнул его по плечу.

— Рад тебя видеть. Как там Гуннар?

— Очнулся, — выговорил он сипло. — Старик пришёл в себя.

У меня отлегло. Комок, что сидел под рёбрами с той минуты, как возчики увезли Гуннара с лицом в расползающихся тёмных нитях, ослаб.

— Очнулся, — повторил я. — Чёрт возьми. Это хорошо. Это очень хорошо. Я думал, его уже не вытащить из этого забытья.

— Вытащили. — Алекс качнул головой. — Выкачали из него заразу почти всю. А самое главное… — Он осёкся, скосил глаза на парней, что мешкали у ворот. — Погоди. Дай этим уйти.

Я выждал, пока двое в сером скроются за створкой и человек Иль-Примо снова застынет у своего поста, неслышимый отсюда. Кивнул в глубину навеса. Мы зашли под крышу, к горну.

Эйра, уловив, что разговор пошёл о чём-то тайном, оставила наковальню и подошла ближе, скрестив руки на груди. Ульф остался у мехов, но повернул к нам большую голову. Пых на стропиле перестал чистить усики и навострился.

— Так что за самое главное? — спросил я тихо.

Алекс облизнул губы. Огляделся ещё раз, будто стены могли подслушать.

— Я не просто выкачал заразу из старика — я её собрал. Свёл воедино, выпарил лишнее, оставил суть. — Он понизил голос до шёпота. — Получил концентрат. Экстракт.

— Какой ещё экстракт? — Я нахмурился. — Из болезни?

— Из того, что было болезнью. — Алекс поднял на меня глаза, и в них горел огонёк, какого я не видел у него в Бухте за все пять лет, — холодный, дотошный, с искрой безумия. — Кай, эта «чёрная хворь» — никакая не хворь. Это живое. Точнее — неживое, но множащееся. Оно ползёт по каналам, знает, где у человека слабина, обходит барьеры тела, как вода обходит камень. Оно жрёт Ци и растёт. А когда я начал его выводить из Гуннара, оно сопротивлялось. Понимаешь? Упиралось, как упирается зверь, которого тащат из норы.

Я молчал, обдумывая услышанное. В голове сама всплыла картинка из прежней жизни — мелкая дрянь, что плодится делением, расползается по телу, не живая и не мёртвая, ждущая своего часа. Зараза, у которой нет своей воли, кроме одной — множиться.

— Оно похоже, — медленно сказал я. — На то, что было в Матери Глубин — на Скверну.

— Один в один. — Алекс кивнул, и в голосе прорезался азарт. — Я слушал твои рассказы про неё все эти годы и думал — небыль, страшилка для детей. А теперь подержал эту дрянь в склянке и понял: то же самое, только в зародыше. Та же природа. Нежизнь, которая хочет стать всем.

— А почему Гуннар впал в забытьё? — спросил я. — Это удалось понять?

— В этом вся суть. — Алекс шагнул ближе. — Свойство этой заразы — не быть живой и гасить жизнь вокруг себя, останавливать её. Она не убивает сразу, а усыпляет, замедляет и вводит в спячку, а уж потом разрастается без помех. — Он обвёл нас взглядом. — Я думаю, потому-то твоя Мать Глубин и спала тысячи лет, прежде чем проснуться для жатвы. Это не сон зверя, а сон самой Скверны, которая копит силу.

Под навесом стало тихо. Только за стенами Цитадели гудел осаждённый город.

Алекс выпрямился, расправил плечи и посмотрел на меня в упор.

— Я знаю, что творится с Сольфаром, — сказал он. — Слухи по лазарету ходят громче набата. Он проснулся, печать сорвана, он рвётся наружу, и велено его усыпить. — Он сделал паузу. — Так вот. У меня в склянке лежит то, что усыпит его на тысячи лет.

Я не ответил сразу. На грудь будто легла холодная плита, и под ней стало нечем дышать.

— Введём экстракт в зверя, — продолжал Алекс, понизив голос, отчего слова падали ровно, — и он начнёт менять его изнутри. На самом глубоком уровне, в крови и каналах. Эти тёмные частицы примутся множиться внутри него, гасить волю, замедлять дыхание. Лорд впадёт в спячку — глубокую, как смерть, только не смерть. И проспит столько, сколько спала твоя Мать Глубин. Остров получит, что хочет — тело под горой и дыхание для Горнов. А вы — решение.

Я смотрел на него, и меня начало мутить.

— Постой, — выговорил я. — В глубокий сон на тысячелетия. А что потом? Что будет, когда он всё-таки очнётся? Если к тому времени эта твоя дрянь расплодится в нём так, что он станет как Мать Глубин? Огромным и голодным, как сама гниль? И полезет жрать всё, что окажется на пути?

— Так это ж через тысячу лет будет, — мягко сказал Алекс. — А решение нужно здесь и сейчас.

Я мотнул головой.

— Это будет подлость, Алекс. Худшая из возможных. Посадить в гору тьму вроде той, что перекосила половину Предела. Заложить заряд, который рванёт, когда нас всех давно сожрёт земля. И всё ради чего? Чтобы сейчас выкрутиться?

— Чтобы сейчас выкрутиться, — повторил он, и ни один мускул не дрогнул на его лице. — И получить за это деньги. илу. Имя. Уважение.

— Ты спятил?

Я сказал это резко, ожидая, что он дрогнет, отшутится или отступит. Но Алекс глядел на меня серьёзно, как смотрят на решённое. Явно продумал заранее и теперь просто ждал, пока я это пойму. И от этого спокойствия меня пробрало.

— Нет, — сказал он, и голос зазвучал ниже. — Я говорю совершенно серьёзно. Я делаю то, что проникнет в существо. Ты делаешь то, благодаря чему оно туда проникнет. Снаряд, носитель — что угодно. Вместе у нас выходит ключ, какого нет ни у одного гильдейского мастера. Они там корпят над своими рунами, а у меня уже есть готовый ответ в склянке.

Эйра рядом застыла, переводя взгляд с него на меня. Ульф у мехов нахмурился — явно чуял неладное.

— Ты подумал, — заговорил я, заставляя себя держать голос ровным, — что станет с дыханием лорда? С тем, на котором держится весь остров? Эта Ци уйдёт в Великие Горны искажённой. Понимаешь? Скверна в нём начнёт сочиться вместе с дыханием. Просочится в Ци острова, в металл и людей. Не через тысячу лет, Алекс, а через год или два, может еще меньше. Последствия лежат куда ближе, чем твои тысячелетия.

— Так мы его сперва усыпим, — отозвался он, не моргнув. — А потом, в спокойствии, найдём способ выкачать из него эту дрянь. Так же, как я выкачал её из Гуннара. Свести всё воедино и запечатать. Зверь спит — времени у нас сколько угодно. Подобрались бы тихо и по чуть-чуть вытягивали бы заразу из спящего, как занозу. — Он развёл руками. — Это хорошее решение, Кай. Чистое. Здесь и сейчас.

— Остановись, Алекс, — я поднял руку. — Не спеши. Просто выдохни и дай себе несколько минут, чтобы посмотреть на эту затею со стороны.

Под навесом висела угольная пыль. Дышать было тяжело, но может вовсе не из-за неё, а скорее из-за самого неприятного и тяжелого разговора.

— У этого решения нет дна, — продолжил я, стараясь говорить ровно, чтобы не сорваться на крик. — Мы не знаем последствий. Мы понятия не имеем, в какие сроки эта дрянь проявит себя в полной мере и удастся ли потом хоть как-то купировать заразу. Впустить чистую Скверну в лорда, питающего целый остров — это слишком темный ход, Алекс. Это все равно, что сознательно черпать силу из гнили, отравляя собственные меридианы. Должно быть другое решение, а если его нет, то мы хотя бы не станем марать в этом руки.

Глаза у Алекса были воспалённые, в сизых тенях. И ни капли сомнения. Он всё уже решил, это было видно сразу.

— Ты никогда не знаешь о последствиях, Кай. — Он говорил сухо, почти без выражения. — Когда ты ковал свой шедевр, то самое оружие, что упокоило Мать Глубин. Ты знал, к чему это приведет? Знал, что ее убитая туша начнет разлагаться, источая Черную Гниль, которая отравит колодцы Нижнего города и выкосит половину провинции этой самой хворью? Мог ли ты такое предположить, когда вручал клинок тому охотнику? Нет. Но, тем не менее, эта катастрофа стала возможной именно потому, что тварь убили твоим оружием.

Слова ударили наотмашь, точнее и больнее любого клинка. Я стиснул челюсти, чувствуя, как кровь приливает к лицу, а Внутренний Горн отзывается гулом внизу живота.