Пыжов посмотрел на вершину, где ещё дымились перепаханные немецкие окопы, и стал копать заметно быстрее.

— Двадцать две минуты, — доложил Калужский, глядя на часы Коробова, которые я ему дал на эту ночь. — Ты говорил двадцать.

— Я округлял.

Шилов за эту ночь нашёл брёвна. Где на голом бугре посреди поля можно найти брёвна, никто не спросил. После Лукина это «должно быть» у него снова работало как часы, и весь взвод был этому рад, как радуются, когда у соседа наконец завелась машина.

Гринюк положил из этих брёвен перекрытие над пулемётом. Не полноценный накат, а так, от осколков. Работал в темноте, но каждое бревно ложилось с первого раза.

Фомичёв весь вечер пристреливал сектора, коротко, по одной-две пули. Очереди у него были аккуратные, ровные, одинаковой длины.

— Как ножницами, — оценил Клюев, проползая мимо. — Чик-чик.

— Покороче сделать? — Фомичёв спросил это совершенно машинально, тем тоном, каким, видимо, двадцать лет спрашивал клиентов.

— Сделай покороче, — разрешил я. — И виски не трогай.

Фомичёв хмыкнул в приклад и сделал покороче.

Немец пошёл на Прыщ дважды.

Первый раз на рассвете. Рота, с двух сторон, быстро и грамотно — по тем самым подходам, по которым неделю назад ходили его собственные часовые. Он знал эти подходы. Он не знал, что мы сидим не там, где сидел он.

Фомичёв встретил их с обратного ската, наискось, когда они вышли на вершину, в собственные разбитые окопы. Встретил ровно, как я и учил, по одной очереди на цель, чик-чик. Клюев со своей стороны замкнул второй подход. Недбайло держал поле перед бугром, чтобы к ним не подошла подмога.

Рота залегла на вершине, в окопах, которые их же миномёты разнесли ночью. Полежала. Отползла.

— Хорошо, — кивнул я Фомичёву.

Он ничего не ответил. Он смотрел на свои руки. Они не дрожали, но он смотрел на них так, как будто проверял, его ли они. Я знал этот взгляд. Сам так смотрел когда-то.

Второй раз немец пошёл днём, после часового миномётного налёта. Налёт был уже по нашим окопам: немец понял, где мы сидим, и бил точно. Перекрытие Гринюка приняло три мины и выдержало. Под ним лежали Фомичёв, Рахим и пулемёт, и ни одного из троих не задело.

Ерохина задело.

Ерохин был из тех двух деревенских, которых я в августе записал во вторые номера, «ровных, как близнецы, хоть и не родня». Второго ранили в лесу, под дождём, а Ерохин остался при моём расчёте подносчиком. Мешковатый, спокойный, из-под Мещовска. Он всё время что-то тихонько напевал себе под нос, когда таскал коробки. Одно и то же, без слов, я так и не узнал что.

Он нёс коробку от ячейки к пулемёту, когда мина легла рядом. Коробку донёс. Поставил у колеса, как положено, и сел рядом. И больше не встал.

Вторая атака была слабее первой. Немец, кажется, пошёл для очистки совести. Фомичёв с Клюевым положили её на вершине за десять минут, и к вечеру на Прыще стало тихо.

Прыщ мы удержали.

Похоронки с Высоты писал Илья Федин. Писал хорошо, ровно, общим почерком.

Вечером, когда Илья сел за ящик и достал бланки, я подошёл и забрал один.

— Этот мой.

Илья посмотрел на меня, на мою руку, на бланк. Ничего не спросил. Подвинул мне карандаш.

Я писал медленно. Левой рукой прижимал бланк, правой выводил буквы. Погиб в бою за социалистическую Родину, проявив мужество и героизм. Мещовский район, деревня, мать. Те же казённые слова, тем же почерком. Всё правильно.

Дописал. Проверил адрес. И поймал себя на том, что всё это время думал не о нём.

Отдал бланк Илье и ушёл к брустверу.

К ночи у меня начался жар.

Сначала я решил, что это усталость. Трое суток я почти не спал: лощина, Прыщ, похоронка. Потом понял, что знобит. А рука под бинтом дёргала уже не отдельно, а вместе с сердцем, в такт.

Я размотал бинт за блиндажом, при свете окопной свечки. Ладонь распухла, края шва покраснели и налились. Из-под одного стежка сочилось.

Немецкая лопатка была ржавая. А огород я копал с зашитой рукой, в земле по локоть. Обе эти мысли пришли вместе и сложились в «ну ты и дурак, Федя».

Я замотал руку обратно, туже, и вернулся в блиндаж. Лёг на нары, отвернулся к стенке. Решил, что к утру пройдёт. Утром надо было держать Прыщ, а Фомичёв ещё только второй день первым номером.

Рахим не спал. Он сидел у пулемёта, как всегда, и чистил замок. Я чувствовал, что он на меня смотрит. Потом он отложил замок, встал и тихо вышел.

Через двадцать минут в блиндаж вполз фельдшер. Рахим вполз за ним.

Фельдшер молча размотал бинт. Посмотрел. Понюхал. И выругался — долго, с чувством, на весь блиндаж, так что проснулись все.

— Лопату не брать, — передразнил он сам себя. — Руку не мочить. Я же русским языком. Ты что, огород копал?

— Копал.

Фельдшер замолчал. Посмотрел на меня внимательнее.

— Серьёзно?

— Серьёзно.

— Одной рукой?

— В основном.

Он хотел ещё что-то сказать, но передумал и полез в сумку. Чистил долго, больно, промывал чем-то, от чего я чуть не взлетал под потолок. Два стежка снял, остальные оставил. Засыпал порошком, замотал заново.

— Завтра — в санбат, — объявил он. — На день. Пусть там посмотрят.

— Завтра я на Прыще.

— Завтра ты в санбате, или послезавтра ты без руки. Выбирай.

Я посмотрел на Рахима. Рахим сидел у пулемёта и снова чистил замок, как будто ничего не случилось. На меня он не смотрел.

Слов у него было пока немного. «Булькает», «вода», «пар», «ещё», «картошка». Чтобы сдать своего командира фельдшеру, слов не понадобилось.

— Выбираю санбат, — согласился я.

Фельдшер кивнул и уполз. Рахим закончил с замком, вставил его на место и лёг у пулемёта. Минуту было тихо.

— Рахим, — позвал я.

Он поднял голову.

— Спасибо.

Это слово он уже знал и кивнул в ответ.

В санбате я пробыл полтора дня. Руку почистили ещё раз, жар сбили, и молоденькая медсестра с косой, уложенной под пилотку, пообещала мне, что руку я сохраню, если буду слушаться. Я пообещал слушаться. Мы оба понимали цену этому обещанию, но она всё равно записала его в карточку.

На Прыщ я вернулся к вечеру второго дня. Бугор стоял, где стоял. Фомичёв сидел за пулемётом, Рахим держал ленту. За это время немец пошёл на Прыщ ещё раз, и Фомичёв положил его на вершине, как в первый раз, ровными короткими очередями, чик-чик.

— Нормально работал, — доложил Клюев. — Как ты, только стрижёт аккуратнее.

Вечером на Прыщ приполз Векшин. Посмотрел на наши окопы на обратном скате, на перекрытие Гринюка, на старые немецкие окопы на вершине, перепаханные их же минами. Посмотрел на мою руку в свежем бинте.

— Приказ, — сообщил он. — По всему фронту армии. Переходим к обороне.

Во взводе стало тихо. Все понимали, что это значит. Наступление, которое шло с конца июля, закончилось. Здесь, на этом поле, у этой лощины, на этом Прыще.

Шилов посмотрел на перекопанную лощину, на немецкий склон за ней, на наш склон, где уже стояли блиндажи в три наката. Потом повернулся ко мне.

— Надолго, товарищ сержант?

Я знал ответ, и ответ был длинный. Но он был не для Шилова и не для этого вечера.

— Мы приехали, — ответил я.

Копали старательно.

Год назад, под Истрой и у Рожнова, мы тоже копали, но тогда это было по-другому. Тогда оборона была работой: пришли, встали, обустраиваемся. Сейчас мы пришли сюда не обустраиваться. Мы пришли сюда наступать, шли с конца июля, прошли Гнилово, Зубцов, лес, Лукино, Тёщу, Прыщ — и встали. Не потому, что дошли, а потому, что кончились. Кончились люди в ротах, снаряды у артиллерии, силы у всех.

Поэтому копали так, как будто земля лично виновата.

Шилов долбил глину, которая с утра была твёрдой, как кирпич, а к обеду раскисала в грязь, и ругался на неё полушёпотом, без остановки, минут по сорок подряд. Клюев копал молча, но так, что от его лопаты летело на два метра. Недбайло свою траншею отрыл за сутки на полный профиль и сразу начал рыть вторую, запасную, хотя никто не просил. Даже Рахим, который к земле относился с уважением, как к рабочему инструменту, в эти дни втыкал лопату резче, чем надо.