Солнце вставало над лесом, из которого вчера выходили танки. Танки стояли на поле. Дымили ещё, чуть. Пехоты на поле не было — ни их, ни нашей. Только рожь, положенная квадратами, и проволока, и в проломе — третий танк, чёрный, с открытым люком.

— Позиция стоит, — Зыков стоял рядом. Своим голосом.

— Стоит.

— Это было моё время. С двух до четырёх.

— Это было его время. Он его сам взял.

Зыков посмотрел на кружку на бруствере. На махорку рядом.

— Он выиграл.

— Выиграл. Он всегда выигрывал, когда знал.

Вятка сел у «максима», положил руку на кожух.

— Булькает.

— Живём, — Баранчук выдохнул, не оборачиваясь.

— Это моё, — буркнул Вятка.

— Ну, живём. — Баранчук подумал. — Это я так. Про Нюру.

Коробова похоронили утром тринадцатого, за траншеей, где хоронил всех из батальона. Гмыря забрал документы — порядок есть порядок. Часы взял, но сначала завёл, потом убрал. Ремень остался при нём.

После двенадцатого было еще две атаки: шестнадцатого, без танков, и восемнадцатого, с двумя. Обе легли на поле, не дойдя до проволоки, и обе я почти не запомнил — работа. Между атаками была оборона, а оборона — это когда воюешь с бытом.

Сначала пришёл тот, в кепке. Я узнал его по походке — он и от танка так уходил: не торопясь. Поставил на бруствер цинк с патронами.

— Вы двенадцатого орали.

— Орал.

— Полезно орали. — Он кивнул на цинк. — У нас лишний. Мы теперь мало стреляем. Научились.

И ушёл, не дожидаясь спасибо.

Вечером я провалился на анекдоте.

— Штирлиц шёл по лесу и увидел голубые ели. Подошёл ближе — а они не только ели…

Тишина.

— Кто такой Штирлиц? — спросил Зыков.

— Разведчик.

— Наш?

— Наш. В немецком тылу.

— А чего он по лесу гуляет, если в тылу?

— … Проехали.

— Не, погоди. Ели — кого?

Гринюк посмотрел на меня с сочувствием.

Через час Зыков рассказал его же — голосом Гмыри, с усами в каждом слове. Ржали все, даже Баранчук.

— Не над тем смеётесь.

— Над тем, — Зыков был доволен. — Просто рассказчик у него был так себе.

Потом война с бытом пошла на новый фронт: повозку в тылу маскировали от авиации, а Нюра маскировку ела. Не всю — с разбором: берёзу и липу сразу, орешник — подумав, сосну не трогала. После второго облысения повозки я перестал носить ветки наугад: совал ей веточку — что берёт, откладывал Баранчуку на корм, что игнорирует — шло на маскировку.

За этим занятием меня застал Кожемяко.

— Довнар, вы чем заняты?

— Проверяю материалы.

— На лошади?

— Единственный противник, который уже дважды прорвал нашу маскировку. Надо изучать.

Он посмотрел на Нюру. Нюра посмотрела на него и взяла у меня орешник.

— Продолжайте.

А у Гринюка пропадала ложка. Не насовсем — она возвращалась, но всегда после обеда и всегда облизанная. Гринюк терпел, потом взял гвоздь и выцарапал на черенке, во всю длину: «ГМЫРЯ».

Расчёт зауважал. Такую не возьмёт даже Шилов: чужое имя — отбрешешься, имя старшины — это уже нарушение субординации.

Система работала три дня. На четвёртый ложку увидел сам Гмыря. Прочитал. Убрал в карман.

— Это моя, — не поверил Гринюк.

— А написано чья?

Гринюк открыл рот. Закрыл. Крыть было нечем.

Шилов сидел рядом и первый раз в жизни наблюдал за пропажей чужого имущества с совершенно чистой совестью.

Коробовскую, с двумя буквами, он не прятал. Носил в сапоге, черенком наружу, и ел только ей.

Ленты кончились двадцатого — утром Гмыря выдал две коробки и сказал, что это последние, и что дальше «набивать будете сами, из россыпи, если найдёте россыпь». Россыпь была: цинк от ополченца и ещё два, которые принёс Шилов. Обмена я не видел и видеть не хотел.

Гринюк набивал ленту с утра до обеда. Двести пятьдесят гнёзд, каждый патрон — пальцами, до щелчка, и к обеду пальцы у него были в крови, и он на них смотрел, как на чужой инструмент.

— Ну и чего теперь?

— Теперь — вторая, — я подсел. — Давай пополам.

Мы набивали вдвоём. Зыков сидел рядом и читал вслух листовку, которую утром сбросили с самолёта, — голосом Гмыри, потому что своим это читать было нельзя. В листовке было про то, что Могилёв окружён, что сопротивление бесполезно, и что пропуск предъявлять любому немецкому солдату.

— Складывай, — Шилов забрал листовку. — Бумага.

— На что?

— На курево. Гладкая.

Он ушёл с ней куда-то и вернулся через час без листовки, но с мешочком сахара. Кускового.

— У кого лежал?

Он оценил постановку вопроса.

— У санитаров. В обозе. У них мешок. Я — горсть. Они не заметят.

— Заметят.

— Ну, заметят. Что они — пойдут на пулемётную роту жаловаться?

— Пойдут. К комиссару. А комиссар — ко мне.

Он подумал.

— Так ты им скажи, что это ты.

— Что — я?

— Ну — взял. Ты же ефрейтор.

— Нихера ты придумал!

Гринюк, не поднимая головы от ленты, хмыкнул. Первый раз за неделю.

Комиссар позвал в тот же вечер, и я шёл к нему, как школьник к директору.

Блиндаж был тот же — дверь на ящиках, две лавки, лампа. Чайник стоял на столе, и в кружке была не морковь. Пахло веткой. Вишнёвой.

— Садись. Пей.

Я сел. Отпил. Горько, кисло, горячо.

— Вишня?

— Ветки. Морковь кончилась. — Он подвинул бумагу. — Пиши.

— Что?

— Ведомость. Пулемётная рота. Сколько исправных, сколько лент, сколько людей. По расчётам. Зайцев напишет то же самое, но Зайцев напишет так, как хочет, чтобы было. Ты напиши, как есть.

Я взял карандаш. Написал. Шесть «максимов» было, четыре осталось, один без замка, один без щита, щит — не потеря. Расчётов — три из шести. Лент — четырнадцать на четыре пулемёта, из них девять набиты сами, из винтовочных цинков. Людей — по фамилиям.

Он прочитал.

— Про сахар не пишешь?

Я допил. Поставил кружку.

— Товарищ комиссар, это я взял. Горсть. У санитаров.

— Санитары сказали — мелкий.

— Пригнулся.

Гурьев долго смотрел на меня, потом отодвинул ведомость.

— Так. Двадцать пятого, ночью, полк выходит. Приказ дивизии. Через Днепр, на восток, к Чаусам. Мостов нет. Переправа — где найдём. Пулемётная рота идёт с батальоном, и я иду с ней, потому что комбат — в санбате, а санбат — тоже идёт, и ему положен свой комиссар.

— Есть.

— Станки не берём.

— Товарищ комиссар…

— Довнар. — Он это произнёс так, что я замолчал. — Станок — сорок кило. Через реку ночью, под миномётами, с ранеными. Тело — двадцать. Тело берём. Станок — в воронку. Ленты — сколько унесёте. Ты меня понял?

— Понял.

— Хорошо. — Он налил ещё. — Про сахар. Мелкому скажи — пусть у санитаров больше не берёт. У санитаров сахар — для тех, кто без ног. Пусть у меня возьмёт. У меня есть.

— Есть?

— Есть. — Он достал из-под стола мешочек. Кусковой. — Отдашь. Скажешь — от комиссара, за лист бумаги, который он вчера у меня со стола спёр. За хранение таких листков трибунал, кстати, на самокрутки быстрей дербаньте.

Я вспомнил, что недавно Зыков с уморительным акцентом зачитывал нам немецкую листовку с призывом сдаваться в плен ради трехразового горячего питания. Вот откуда взялась.

— Поговорю с пригнувшимся собой, товарищ комиссар, — пообещал я.

— Поговори, — благодушно покивал он.

Двадцать четвёртого пришёл Кожемяко и сел у дзота на ящик, положив MG-34 на колени.

— Довнар, патронов к нему нет.

— Нет.

— Гусев забрал все, что были. Остальное я расстрелял двенадцатого.

— Знаю, товарищ лейтенант.

— И станка не будет. Комиссар сказал.

— Сказал.

Он посмотрел на пулемёт, и на его лице была мука.

— Двенадцать килограммов. Без патронов.

— Ну, товарищ лейтенант, у Баранчука Нюра тоже без патронов, а он её не бросает.

Он снял очки. Протёр. Надел.

Шилов подошёл вечером, когда стемнело, и присел рядом со мной на корточки, как присаживаются, когда сейчас скажут что-то, чего не хотят говорить громко.