Он посмотрел на Ориана.

— Один человек убил одного Владыку и усыпил другого. И сегодня ночью нечто, чему Владыки служат, назвало его по имени. Совпадение интересное, не находите?

— Нахожу, — сказал Ориан.

— Я, признаться, думал о нём и прежде, — сказал Ольх. — По делу оправы. Части её до сих пор не держат, а мне говорили, что этот мастер умеет увидеть вещь целиком. Я собирался искать к нему подход. Теперь, выходит, искать придётся быстрее.

Он встал, держа книгу под мышкой.

— Мы его приведём, мастер Ориан. Только сначала посмотрим, что он за человек и что умеет такого, о чём в бумагах Серого Дома писать не стали. Сперва понаблюдаем.

— Понаблюдаем, — согласился Ориан.

Ольх задул свою лампу и повесил её обратно на крюк. Потом пошёл к лестнице, мерно, с одинаковым промежутком между шагами, поднял с верхней ступени свой огарок и там же остановился.

— И, мастер. Перевяжите запястье. Государь, видно, сжал вам руку крепче, чем можно было бы ожидать от человека в его положении.

Он ушёл. Ориан слушал, как скрипят под ним ступени, пока звук не затих где-то внизу. Книга в почерневшей коже ушла вместе с магистром.

Ориан посмотрел на своё запястье. Синие полосы потемнели и расплылись, а под ними, глубоко ему всё ещё чудился холодок, тот же самый, что шёл по его меридианам, когда он стоял на мосту.

Он сидел за столом до тех пор, пока в щелях ставня не посерело. Потом взял свою лампу и пошёл обратно в Зимний Дом, через пустую галерею над Садами. У ложа его ждал Лукан, просидевший там до утра над песочными часами, а государю пора было давать следующую ложку.

Вопрос повис в воздухе. Ориан ждал ответа, чуть наклонив голову набок, Ольх тоже ждал, хотя смотрел при этом в пустую чашу на помосте, будто ответ должен был появиться оттуда.

Под ногами снова накатила тяжесть, поднявшись через подошвы к пяткам, подержалась там и отпустила, а я поймал себя на том, что считаю. Двенадцать секунд, может, тринадцать. Я уже не мог перестать её слушать.

Слышал ли я что-нибудь об этой сети.

Правая ладонь сама вспомнила тепло жгута, который ощущался в ней в ту ночь в Гостином дворе, после ворот Дома Цехов, когда сверху пришло «Верни», а потом «Встань». Я разжал пальцы и медленно вытер ладонь о штанину. Ориан проследил за моей рукой. Он вообще слишком много смотрел мне на руки.

Сказать правду я не мог. Если хоть кто-то в этом зале узнает, что голос, о котором пишут в их древних книгах, звал меня по ночам, я перестану быть мастером при оправе и стану вещью, которую куда-то надо девать. Куда именно, решат они сами, и мне почему-то казалось, что любое их решение мне не понравится. Совсем промолчать тоже не самый лучший вариант.

И тут я вспомнил Иль-Ферро. Мастерская во внутреннем дворе Цитадели, ночь, дождь стучит по черепице, а Эйра сидит у лампы, подперев щёку кулаком, и водит пальцем по выцветшим строчкам.

Наречие там было мёртвое, мне его худо-бедно переводила Система, и всё равно мы спорили над каждой фразой, пока Эйра не стукнула меня этим самым пальцем по лбу и не сказала, что я читаю так же, как кую, то есть сначала бью, а потом смотрю, куда попал. Это был дневник человека, который стоял рядом с Семерыми, когда те усмиряли зверя под горой. Книги нам дали из архивов Цитадели, а то, что мы из них узнали, я потом пересказывал Иль-Примо и Совету, когда показывал «Жало».

Вот это говорить можно. Всё, что было на бумаге и что видели другие глаза.

— Слышал, — сказал им. — Читал, если точнее.

Ориан не шевельнулся, только улыбка у него стала чуть внимательнее.

— На Иль-Ферро, когда мы искали, чем усыпить зверя под горой, мне дали старые книги из архивов Цитадели, и среди них был дневник. Писал его человек, который жил при Основателях острова, ещё при тех Семерых, что, по сказанию, обуздали подземный огонь. Он видел, как они это делали, и записал то, что понял сам.

Я помолчал, собирая в голове то, что мы тогда с Эйрой выковыривали из этих строчек по слову.

— Зверя он звал Кальцифер-Тхуном. Писал, что разум у того был намного больше человеческого, и держался этот разум на привязи к другим тварям того же порядка. Невидимой. Что все они вместе сливались в одно сознание и это сознание подчинялось кому-то главному. Кому, он не написал, или я не разобрал. — Я пожал плечами. — И ещё одно место запомнил хорошо, потому что всё дальше на нём и держалось. Если такую тварь оторвать от остальных, она сама жить не может. Засыпает и спит, пока её не позовут снова.

— Пока не позовут, — тихо повторил Ольх.

— Так там было написано. Поэтому мы со зверем под горой силой и не мерились. Сделали железо, которое режет эту нить. Рунами, если вам угодно знать подробности, хотя подробности остались на острове. Привязь перерезали, и он лёг. Вот и всё, что я знаю об этой сети, магистр. Всё, что знаю из книг.

Последнее сказал Ольху, хотя спрашивал Ориан.

Они коротко переглянулись поверх помоста, и мне показалось, что за этот миг они успели сказать друг другу больше, чем я им за всю свою речь. Ориан чуть приподнял брови. Ольх едва заметно опустил подбородок.

Зачем они спрашивают меня в лоб?

Сперва это выглядело так, будто они просто хотят поймать меня на чём-нибудь ещё, после Костницы и тёмной Ци, сложить в серую папку ещё один лист. Только Ориан не стал бы рассказывать мне тогда про про то, что остаётся от человека, который принял Ядро целиком. Это ведь он сказал зачем-то, еще до вопроса.

А потом до меня дошло, и я даже немного разозлился на себя, что так долго.

Они боятся. Оба. Тот, кто ляжет в эту чашу, если Ядро отдаст ему всё вместе с волей и привязью, займёт место зверя, Ориан сам это только что сказал. Займёт место в сети. А на ложе ляжет их государь, которого Ольх лечит, которого Ориан держит в своём сне, на котором стоит вся их служба, их мантии и их хорошая кормёжка. Они хотят знать, существует ли то, чего они боятся, или это старые сказки переписчиков. И спрашивают единственного человека в столице, чьё железо в эту сеть уже дважды входило.

С этим можно было работать.

Только под рёбрами шевельнулась ещё одна мысль, от которой стало холодно. Узел Морского Лорда пуст. Голос предлагал его мне. Если король примет Ядро целиком, в этот узел встанет король, и я не знал, захочет ли этого тот, кто стоит над сетью, или ему всё равно, кто займёт место, лишь бы его заняли.

— Выходит, мастер, — сказал Ольх, голос стал ещё мягче, хотя мягче, казалось, уже было некуда, — ваше железо касалось этой сети дважды. Один раз оно убило Владыку. Второй раз перерезало нить и уложило Владыку спать. Если то, что пишут в этих книгах, правда хоть наполовину, то вы, скажем так, дважды дёрнули за одну и ту же паутину. А на паутине обычно кто-то сидит.

Он чуть помедлил, прежде чем договорить.

— Не случалось ли с вами после этого чего-нибудь… необычного?

Ученик у двери перестал дышать, я это услышал.

— Случалось, — сказал я. — На Иль-Ферро меня сначала держали под стражей, потом назначили Оком Грандмастера, а потом я опять стал никем. Мой друг увёз Ядро к вашему королю. Для одного острова необычного мне хватило с лихвой, магистр.

Ориан фыркнул в рукав.

— Болты в Морского Лорда метал Лейв, — продолжил я ровно. — Мастер Ветра, вы его знаете, он теперь кавалер Солнечной Цепи. Я сидел в мастерской и слышал оттуда, как зверь кричит. А второго, когда он вылез из горы, я сам ударил железом в узел под грудиной, туда, куда указывали руны. Зверь лёг и уснул. Если на этой паутине что-то сидело и смотрело на меня, мне о том никто не доложил.

Руки я держал опущенными и спокойными. Ладони были сухие и прохладные, я специально следил.

Ольх смотрел на меня ещё секунды три, потом медленно кивнул. Что он там себе записал и в какую графу, я так и не понял.

— Что ж, — сказал он. — Тогда вы поймёте и то, что я скажу дальше. Мастер, мы не можем рисковать. Ни государем, ни Ядром. Вы сами сказали, что оправа может рвануть, а мастер Ориан сказал, что бывает и хуже. Поэтому при вас будет человек. Сильный человек, который будет стоять рядом с вами у Ядра, а потом и у ложа государя. Всё время, пока идёт работа.