Я ждал продолжения, но его не было.

— Это Брок? — спросил я.

Ольх промолчал.

— У нас был уговор, магистр. Я его ставил через ловчего, и вы его приняли. Один надсмотрщик. Брок, и только Брок. Вы сами сегодня отпустили его домой, я слышал, как ваш человек сказал, что господин ловчий на сегодня свободен.

Гедрих за спиной у Ольха переступил с ноги на ногу. Ольх вынул руки из-за спины и сложил их перед собой.

— Буду с вами честен, мастер, — сказал Магистр. — Раз уж мы с вами сегодня договорились говорить прямо, хотя начал я, признаю, криво. Я не могу позволить ловчему присматривать за его старым другом. Не могу. Вы с ним прошли вместе большую дорогу, и что бы там ни случилось у вас на острове, сегодня вечером вы вместе поднимались к Вратам, и у этих самых дверей он просил вернуть вас ему целым. Сторож, который любит того, кого сторожит, смотрит в другую сторону, когда это нужно. Я двадцать шесть лет смотрю, как родня сидит у постели, и знаю, как это бывает.

Он помолчал.

— А вы должны были прийти сюда. Мне это было нужно. А пришли вы, полагаю, только потому, что сторожем был обещан ловчий. Так что иногда приходится говорить неправду. Мне это не нравится, но я это сделал.

Я смотрел на него и не знал, что сказать. Злиться почему-то не получалось. К человеку, который обманул тебя и потом сам же в этом признался, поневоле чувствуешь какое-то усталое уважение. А ещё мне вспомнился Брок на подъёме к Вратам, его мокрые глаза и Больдо, который каждый вечер садится напротив. Брок ведь и сам не знал. Или знал? Нет. Он бы сказал, он сейчас всё говорит, его прорвало.

— Но я понимаю, — продолжил Ольх, тон сменился, стал деловым и почти лёгким, — что за такую неправду надо платить. Позвольте мне заплатить.

Он чуть повёл ладонью в мою сторону.

— У вас во дворе работает женщина. Эйра, если я верно запомнил. Мне говорили, что рука у неё хорошая, что сама Ильза Гримм её испытывала и осталась довольна, а Ильза Гримм довольна бывает редко. И ещё мне говорили, что своего клейма у неё нет. Всё, что она будет ковать, уйдет под ваше. Дом Цехов записал её работницей при кузне, а прошение на отдельное стояние так и лежит невнесённым до первой переписи. Верно?

— Верно, — сказал я медленно.

Откуда он всё это знал, спрашивать было глупо. Хватило бы одного Сухарева, у которого через руки проходят все бумаги Дома Цехов, а ведь были ещё Серый Дом и квартальный. Меня в этом городе, кажется, читали все, кому не лень.

— В Соль-Арке, мастер, женщине получить собственное клеймо очень трудно. Ильза Гримм одна такая на весь Совет старшин, и вы, вероятно, знаете, чего ей это стоило. Год стояния, два поручителя, проба, а потом ещё годы, пока Ряд перестанет смотреть на твой знак с усмешкой. — Он чуть пожал плечами. — Я могу это ускорить. Если позволите, прямо сейчас.

— Сейчас?

— За один день. Завтра ей придёт извещение явиться в Дом Цехов. Она явится, сделает при старшинах то, что от неё попросят, и уйдёт оттуда со своим клеймом и своей строкой в книге. Дом Цехов, скажем так, прислушивается к Белым Ступам. Особенно теперь, когда старшину сняли, а мастер Мех ведёт Совет и старшины очень хотят понять, на чьей стороне нынче Корона.

— Устав говорит про год, — сказал я.

— Устав пишут люди, мастер. Люди же его и толкуют.

Он сказал это совсем просто и даже не улыбнулся, отчего стало ещё неуютнее.

— И вот что ещё. Ваши люди, я полагаю, хотят работать. Двор новый, клеймо на нём хорошее, а заказов пока, должно быть, немного. Дому нужен лекарский инструмент, хороший, много, на год вперёд. Стражи у нас тоже хватает, и клинки у неё как раз нужно подменить.

Гедрих за его плечом мрачно хмыкнул.

— Партию клинков и инструмента Дом может заказать вашему двору, — сказал Ольх. — Заказ Белых Ступ в Медном Ряду видят все. После него к вам пойдут сами, и пойдут уже другие люди, с другими деньгами.

Я стоял и молчал, а в голове шло то, что идёт, когда разглядываешь чужой меч, принесённый на продажу. Меч хороший, а цену за него просят такую, что сразу хочется перевернуть клинок и поискать трещину у хвостовика.

Это был самый откровенный подкуп. Клеймо для Эйры и работа для двора в обмен на то, что я буду ковать под чужим взглядом и не стану больше спорить о надсотрщиках.

И всё-таки я никак не мог найти в этом ничего плохого. Эйре это клеймо было нужно. Она ради него ходила к Ильзе, тайком от меня подавала прошение, а потом сама отказалась от года у чужого горна, потому что хотела работать со мной, и я знал, чего ей этот отказ стоил. Да и остальным работа была нужна. Щепка стоял бы у мехов каждый день и, глядишь, вздрагивал бы от треска полена всё реже. Торн перестал бы по вечерам тереть край своей деревянной кисти. А Ульф, когда ему нечем занять руки, начинает грустить, а грустный Ульф это такое зрелище, что хочется самому сесть рядом с ним на пол.

А главное, надсмотрщика они всё равно поставят. Что бы я сейчас ни сказал, Ольх от своего не отступит, это было видно по тому, как он стоял. Корль для него на первом месте. Дальше идёт Ядро, а я где-то потом. Откажусь, и надсмотрщик всё равно встанет у меня за спиной, а Эйра с двором останутся ни с чем.

— Я понимаю, магистр, — сказал ему. — Государем тут никто рисковать не станет. На вашем месте я бы тоже не стал. Я пришёл сюда работать, и мне, честно говоря, всё равно, кто будет стоять у меня за спиной, пока я работаю. Предложение щедрое. Плата за него тоже понятна: работать под чужим взглядом. На это я согласен.

Я помолчал.

— Насчёт клейма пусть Эйра сама решает. Идти ли ей в Дом Цехов, пусть решает она сама. За неё я ничего подписывать не стану.

— Разумеется, — сказал Ольх.

И тут я увидел, как с него сошло напряжение. Плечи опустились и он выдохнул носом. Похоже, он весь вечер держал этот воздух в груди. Пальцы, сложенные одна на другую, расслабились. Видно, его что-то тревожило весь этот вечер, и тревожило сильнее, чем он показывал. Может, боялся, что я всё-таки уйду в дверь.

Ориан снова взялся за свою чашу и что-то в ней помешивал, не поднимая глаз. Алекс стоял у стола с жилами и смотрел на меня тем взглядом, который я у него хорошо знал. Потом поговорим, говорил этот взгляд. И поговорим долго.

— Тогда не будем терять времени, — сказал Ольх. — Вы хотели видеть Ядро, мастер. Пойдёмте. Взглянем на него.

Под ногами снова накатило, и мне вдруг очень захотелось оказаться там, где лежит Ядро, увидеть своими глазами и положить на него ладонь. Захотелось так сильно, что я сам себе удивился.

— Пойдёмте, — сказал я.

Ольх повёл нас через дальнюю дверь сборочной, которую я раньше принял за дверь кладовой, и дальше мы шли по коридору, где кирпич сменился тёсаным камнем, а потом по лестнице. Лестница узкая, ступени истёрты и спускалась витками, так что через пару десятков ступеней я потерял счёт тому, сколько мы прошли вниз. Метров пятнадцать, наверное. Может, больше. Холод поднимался навстречу, и на третьем витке у меня изо рта пошёл пар.

Ольх шёл первым, за ним Гедрих, потом я и Алекс, а Ориан замыкал, шаркая туфлями. Ученики остались наверху. Никто ничего не говорил, и мне это нравилось.

Тяжесть здесь шла уже отовсюду, даже от стен, и на каждом толчке Ци у меня в меридианах сама собой уплотнялась. Тело будто заранее готовилось к удару, которого так и не случалось.

Лестница вывела на площадку перед низкой аркой, а в арке стоял Мариус.

Вот, значит, куда он ушёл, когда сдал нас привратнику наверху. Давление ударило в грудь, как только я ступил на площадку, и «Замкнутый горн», который я держал с самых Ворот, затрещал по швам, хотя Мариус даже не смотрел в мою сторону — стоял, заполняя собой почти весь проём и седая щетина на голове серебрилась в зелёном свете ламп.

Я остановился на нижней ступени и понял, что смотрю на него снизу вверх. Вот ведь гора. Даже на девятой, рядом с ним я чувствовал себя худым мальчишкой, который держал под уздцы дрожащую кобылу у брода.