Тишина.

Брок посмотрел на свои руки. Перевернул ладони, разглядывая линии, шрамы и въевшуюся грязь.

— Чего мне терять-то, Кай? — Голос хриплый и тихий. — Ты на меня посмотри. Пятьдесят пять зим. Считай старик. Седой, битый, без дома и семьи. Всю жизнь играл, но по мелочи. Осторожничал, пригибался. «Не высовывайся, Брок, целее будешь». И где я? Пять лет на юге, и единственное, чем могу похвастать — что ни разу не сдох.

Он встал.

— Только вот сейчас что-то стало получаться. Восьмая. Гильдия Ядра. Мандат. Связи. Впервые за всю проклятую жизнь я чувствую, что стою на пороге чего-то настоящего, а не бегу от очередной напасти.

Повернулся ко мне. В глазах голод человека, который всю жизнь смотрел на чужой пир из-за забора.

— Почувствуй это, Кай, — сказал он. — Не головой, а нутром. Это оно. Тот самый момент. Твой момент. Когда всё переворачивается, когда карты летят со стола и ложатся по-новому. Такое бывает раз в жизни, может два, и если не схватишь, оно уйдёт, и ты проведёшь остаток дней, вспоминая, как стоял на пороге и не шагнул. Сейчас ты можешь получить то, о чём другие даже мечтать не смеют — силу, имя, место под солнцем, которое никто не отнимет.

Брок сел, хлопнул ладонями по коленям.

— Камень твой хорош. Верю, не глядя. Но пойми, дурья башка — можно получить в десять раз больше, во сто раз. Не надо сейчас грызться с этими людьми — не время. Скоро до них дойдёт приказ о мобилизации, они забудут про свои Круги и параграфы, как забывают про молитву, когда горит крыша. Им будет плевать, кто ты — претендент, мастер или бродяга с Севера. Они сами видели, что ты можешь. Все видели — и на Предварительном Круге, и когда тот бугай швырнул в тебя раскалённый огрызок, а ты поймал его голой рукой и даже не поморщился.

Он наклонился ниже.

— Отдай камень. Придёшь, скажешь — обдумал, осознал, готов работать. Потребуй мастерскую. Отдельный горн, доступ к складам, и главное — место в «Ковальном Листе». Попадёшь в Лист — станешь частью машины официально. С печатью и правом на ресурсы.

Брок сел, откинулся на спинку стула и усмехнулся с прищуром.

— А кристалл силы… — Он махнул рукой. — Тьфу. В тот вулкан залезть проще, чем козу из чужого огорода выманить. Камень лежит в темноте и ждёт, пока кто-нибудь додумается за ним спуститься.

Он замолчал.

Я молчал тоже.

Повернул голову и посмотрел на Алекса. Рыжий сидел на краю кровати, обхватив колени, подбородок утоплен в вороте куртки. Глаза из-под спутанных волос смотрели в стену.

— А ты что думаешь? — спросил я.

Алекс дёрнул плечом коротко и резко.

— Не знаю, Кай. По большому счёту, не важно, что я думаю. Это твой выбор — не мой.

— А если бы ты оказался на моём месте?

Алекс замолчал.

Молчал долго. Свеча успела оплыть ещё на палец. За стеной кто-то прошёл по коридору — тяжёлые шаги, скрип половиц.

Потом лицо Алекса едва заметно изменилось. Губы сжались, складка между бровей стала глубже, и в глазах проступило что-то, чего я у него раньше не видел — тот же голод, что у Брока, только холоднее и тише.

— Если бы я был на твоём месте… — Парень разжал руки и выпрямил спину. Голос сухой и ровный. — Я бы использовал всё, что можно. Каждый камень, каждую трещину, каждого человека, каждый час чтобы стать сильнее. Чтобы получить то, что хочу, потому что никто другой мне этого не даст.

Тишина.

Я кивнул медленно, скорее сам себе.

Потянулся за спину. Пальцы нащупали гладкую прохладную поверхность. Вытащил Духовный Камень и положил на ладонь.

В полутёмной комнате тот засветился тихо и глубоко. Голубоватый кристалл с раскалёнными оранжевыми прожилками внутри, которые медленно перетекали друг в друга, как живые вены. Холод и жар одновременно. Два сердцебиения, не совпадающих по ритму.

Отсвет упал на стены, на лица. На морщины Брока, на впалые щёки Алекса, на широкое спокойное лицо Ульфа.

— Камушек красивый, — сказал Ульф.

Все посмотрели на него. Великан сидел всё так же, деревянная рыбка на колене, и большой палец замер на полпути вдоль плавника. Глаза светлые и ясные, как у ребёнка, смотрели на меня.

— А Кай хороший.

Просто и тихо, как всегда.

И что-то в этих двух словах — в этом «хороший», произнесённом низким басом — царапнуло изнутри.

Хороший.

Я посмотрел на Ульфа. Он смотрел на меня в ответ — спокойно, без упрёка и требования. Просто смотрел, и показалось, что в глубине этих светлых глаз стоит тревога за то, что если я шагну на этот путь — путь камней, золота, игры против всех правил — я могу перестать быть тем, кого Ульф называет «хорошим».

А может, мне это только казалось.

Может, я просто хотел это увидеть, потому что сам не знал ответа и искал его в чужих глазах.

Камень пульсировал в ладони. Холод и жар. Холод и жар.

— Ну? — спросил Брок негромко. — Что скажешь?

Молчание тянулось долго.

Свеча догорала. Фитиль оплыл набок, и пламя дрожало, кидая по стенам кривые тени. За ставнями всё те же молоты — бьют, бьют, бьют.

Я смотрел на камень в ладони. Голубое свечение мешалось с оранжевыми прожилками, и в этом мерцании было что-то завораживающее.

Брок предлагал одно, а я до этого думал о другом.

Там, на обрыве, когда стоял рядом с Эйрой и смотрел на ночное море, в голове складывался иной план — уйти тихо. Забрать своих и исчезнуть, пока проливы открыты, пока война не сомкнула челюсти вокруг острова. Найти место подальше от чужих горнов и чужих амбиций. Ковать для себя и жить для себя.

А Брок говорит — остаться и вернуть камень. Встать к чужому горну, улыбаться, кланяться, зарабатывать доверие. И потом, когда-нибудь потом, когда накопишь достаточно связей и золота — тогда уже свобода. Может быть.

Два пути, и оба — компромиссы. Оба требуют чем-то поступиться. Бегство — это честность перед собой, но слабость в каком-то смысле, а игра по чужим правилам — это сила в каком-то смысле, но ложь. И ни то, ни другое не давало того, чего я хотел по-настоящему.

Заготовка раскалена. Лежит на наковальне. Ещё минута и остынет, и никакой молот не вернёт ей пластичности. Бить нужно сейчас.

Если хочешь свободу — куй её. Не завтра, не через месяц, а сейчас.

— Да, — сказал я тихо. — Понимаю, о чём ты говоришь.

Брок чуть подался вперёд.

— Отдать камень, — продолжил я, поворачивая кристалл в пальцах. — Мне даже делать это самому не придётся. Наверняка стоит мне переступить порог Цитадели — его заберут. Там, в шатре на горе, нас было слишком много: я, Эйра, кузнецы снаружи. Слишком много ушей и слишком много глаз, а в Цитадели им ничто не помешает. Придут в комнату ночью или возьмут на входе — тихо, вежливо, с параграфом наперевес. И всё.

Брок молчал. Пальцы перестали крутить ус.

— Ты сказал — потом спущусь в трубки и найду другой. Может быть. А может быть и нет. Что, если этот камень — единственный? Что, если за сотни лет никто его не нашёл именно потому, что второго такого не существует?

Я посмотрел на Брока.

— Может такое быть?

Охотник потёр переносицу.

— Может, — сказал он глухо. — Вполне может. Камни с дуализмом стихий — штука редкая, пацан. Я за всю жизнь видел один, и тот был вдвое мельче и вдвое слабее.

Тишина.

— Отдать его, — повторил я. — Для чего? Чтобы втереться в доверие? Показать лояльность?

Слова вышли без горечи.

— Но если им нужны кузнецы. Если нужны мастера, способные делать хорошее оружие быстро и много, а им нужны теперь, Брок, ты сам это сказал, тогда есть шанс, что меня примут и без камня. На любых условиях. Война заставит. Может быть, шанс не велик, может быть, они упрутся рогами и решат, что принцип важнее пользы. Всякое бывает, но шанс есть.

Я сжал камень в кулаке. Холод и жар прошли через ладонь, поднялись по предплечью, коснулись Горна в животе и тот отозвался.

— А сейчас камень у меня. И я хочу его вобрать.