— Вы знакомы? — спросил он одними губами.

— Пока не знаю, — сказал я.

Я снова повернулся к колпаку.

— Может, покажетесь? С колпаком мне говорить непривычно.

Под колпаком засмеялись. Смех был низкий, спокойный, и какой-то ненастоящий, как будто человек смеялся по привычке, давно забыв, что в этом бывает смешного.

— Я хотел передать тебе, мальчик, одно послание.

Руки отставили чашу, взяли с края стола тряпицу и стали вытирать пальцы, каждый по очереди, обстоятельно.

— Меня очень просили это сделать, если однажды я тебя увижу. Я тогда, помнится, усмехнулся. Ну какова, скажи на милость, была вероятность?

Тряпица легла на стол. Он вышел из-за колпака.

Сначала плечо в светлой мантии, слишком широкой, надетой небрежно, кое-как, будто её накинули поверх другой, привычной одежды. Потом голова, лысая, смуглая, с землистым отливом. Потом лицо.

Два чёрных глаза.

Ориан.

У меня похолодели ладони, хотя внутри всё кипело. Обелиск в Оплоте, холодный камень под рукой мальчика Кая и этот голос над головой: «Пустой». Фиолетовая мгла над деревней и Брик, которого я нёс и всё думал, что он сейчас проснётся. «Не разочаруй меня, мастер».

Пять лет. Он постарел за эти пять лет, кожа на скулах стала суше, на висках проступили бурые пятна, и сам он немного ссутулился. Мантия была светлая, по образцу этого Дома, и сидела на нём так, словно была с чужого плеча. А в остальном всё тот же, и голос, и смех, и эта манера смотреть на тебя с любопытством.

Он смотрел на меня и видел, что я его узнал. Ему это, кажется, нравилось.

— Капитан Родерик, — сказал Ориан. — Помнишь такого?

Я кивнул. Горло не слушалось.

— После того как ты так ловко исчез из Чёрного Замка, капитан решил идти дальше по ступеням. Попытка прорыва вышла неудачной. Отказали ноги. — Он сказал это ровно, будто зачитывал запись из лекарской книги. — Лечил его я. Был там один тяжёлый этап, пришлось ввести его в искусственный сон, иначе он бы этого не вынес. И во сне капитан бредил.

Он помолчал, глядя на меня.

— «Мальчик, — говорил он. — Кай. Мы несправедливо с ним обошлись. Передай ему…» — Ориан развёл руками. — А что передать, так и не сказал. Очнулся, ничего не помнил. Я спрашивал. Так что вот, мальчик. Передаю, что есть.

И засмеялся опять, тихо, низко, смех покатился под свод, к цепям и крюкам.

Я стоял и не знал, что с этим делать. Родерик, капитан с прожжённой накидкой, который снял пост у чёрной лестницы и оставил мне монеты под валуном. Отказали ноги. Ходит ли он теперь? Жив ли? Кто его сейчас лечит, если его лекарь стоит здесь, в Короне, в чужой мантии, и смеётся?

За спиной скрипнула дверь. Створки, которые полминуты назад открывались беззвучно, теперь кто-то распахнул сильнее, и они ударились о стену.

Я обернулся.

В зал входил немолодой человек в тёмном кафтане, волосы гладко зачёсаны назад, руки сложены за спиной. По вороту шла тонкая светлая вышивка, ветка с мелкими цветами. За ним вошли несколько человек в светлом, ученики или алхимики, с перемазанными пальцами, упный, широкий в кости, с подпалённой бородой и в кожаном фартуке поверх светлого кафтана. Этот смотрел прямкак держались за его спиной остальные, догадаться было нетрудно.

Человек с веткой оглядел зал, Ориана у колпака, Алекса у стола с кольцами, меня посреди всего этого, и руки у него за спиной так и не шевельнулись.

— Ну что ж, — сказал он. — Вижу, вы уже познакомились.

Ольх, если я правильно предположил кто это был, прошёл в зал неторопливо и рук из-за спины так и не вынул. Ученики или служки, в светлом у порога замялись, переглянулись, и тот, что постарше, остановил остальных коротким движением ладони. Они остались у створок, где на крюке висел чей-то свёрнутый фартук. Здоровяк с подпалённой бородой пошёл за Ольхом. Ступал он тяжело, шаги отдавались под сводом глуше, чем шаги магистра.

Дошли до помоста с пустой чашей и там остановились, как раз между мной и Орианом. Ольх встал лицом ко мне, здоровяк чуть позади него и сбоку, а Ориан оказался у них за спинами и теперь, чтобы его видеть, мне приходилось смотреть мимо плеча магистра.

Ольх неторопливо оглядел меня сверху вниз и перевёл взгляд на Ориана за плечо, будто ждал, что тот ответит за двоих.

— Познакомились давно, вы эту историю знаете хорошо, — повторил Ориан у него за спиной, в голосе опять мелькнула насмешка. — Однако вы поторопились, магистр. Познакомиться мы с мальчиком ещё не успели.

Он так и стоял у своего стола под колпаком, опершись о край костяшками пальцев, и говорил неторопливо и со вкусом.

— Знакомы мы были, это верно. Только было это пять зим тому. А учение, которого держатся в этих стенах, говорит, что за пять зим суть человека совершает полный оборот. Ци в нас течёт, мальчик. Меридианы берут её извне и отдают обратно, день за днём, и за пять зим сквозь человека её проходит столько, что от той, с которой он жил прежде, не остаётся ни капли. Следом ткётся и плоть, даже кость, хотя кость упрямее всего и обновляется медленнее прочего.

Он чуть склонил голову набок.

— И если человек есть Ци, обёрнутая в плоть, то через пять зим перед нами иное существо с прежним именем. Помнит он всё то же, что помнил, только суть у него уже новая. У лекарей на этот счёт есть присказка: через пять зим и мать сына заново узнаёт. Так что знакомство нам с тобой, мальчик, ещё только предстоит.

Я слушал и не понимал, зачем он мне всё это говорит. Звучало складно, по-учёному, и, может быть, даже было правдой. Мальчишку, которого Ориан когда-то назвал пустым у холодного камня, я и сам теперь помнил плохо. Только Ориан никогда и ничего не говорил ради одного учения. Он что-то этим делал, а что именно, я пока не видел.

Ольх выслушал всё это молча и чуть поморщился. Ориан улыбнулся. Улыбка у него была всё та же, тонкая, одними губами, и чёрные глаза в ней не участвовали. Он обошёл помост с другой стороны и подошёл ко мне метра на два, так что от его мантии потянуло тем болотным запахом из-под колпака.

Я посмотрел на него, потом на Ольха.

— Объясните мне, что здесь происходит, — сказал я. — Я правда хочу это знать. Меня позвали посмотреть на оправу. Я пришёл, а тут вы.

Последнее я сказал Ориану.

Он засмеялся тихо и низко, смех опять вышел какой-то неживой.

— Служба при вассале государя, мальчик, — сказал он, — имеет свои преимущества. Кормят, к примеру, недурно. И мантии выдают.

Он двумя пальцами приподнял край светлого рукава и отпустил.

— Но об этом после. Не теперь. Магистр Ольх человек серьёзный, и время у него на счету. Разговоры о прошлом при нём, скажем так, неуместны.

Магистр Ольх.

Имя я сегодня слышал уже не раз, Брок поминал его всю дорогу до Ворот, и я его запомнил, хотя толком не знал, кто за ним стоит. Значит я не ошибся — все встало на место. Вот этот немолодой человек с гладко зачёсанными волосами и есть тот самый Ольх, которому Брок носил мои условия и у которого теперь лежала серая папка из Серого Дома. Я посмотрел на его руки. Он их так и держал за спиной, и мне вдруг очень захотелось увидеть, какие они.

Ольх кивнул Ориану. Кивнул как-то странно, коротко и чуть вбок, и тут же отвёл глаза, будто кивок к делу не относился.

Ориан очевидно понял его. Это было видно по тому, как он перестал улыбаться.

Алхимик шагнул ко мне ещё раз и встал совсем рядом, сантиметрах в шестидесяти. Медленно поднял смуглую правую руку с тёмными от составов ногтями и протянул её ко мне ладонью вперёд, так и не коснувшись. Ладонь замерла у меня перед грудью, на уровне ключицы, сантиметрах в двадцати.

Я держал «Замкнутый горн» с самых Ворот и сейчас держал. Наружу у меня не выходило ничего. И всё-таки у ключицы мне стало холодно и сыро, будто туда приложили мокрую тряпку. Этот холод медленно водил по коже туда-сюда и принюхивался, а внутрь пока не совался. Чужой Металл у кости шевельнулся ему навстречу, и я придавил его обратно.