Ориан опустил руку.

— Всё так, как вы и предполагали, магистр, — сказал он, не оборачиваясь.

Я не понял, о чём это. Посмотрел на Ольха. Лицо у магистра оставалось ровным, и всё-таки что-то в нём изменилось. Уголок рта едва поднялся и опустился, а пальцы за спиной, я услышал это по шороху сукна, коротко переплелись и расплелись. Он был доволен, это я видел ясно.

Вот тут мне и стало по-настоящему не по себе.

Я выпрямился. Ци внутри шевельнулась, упёрлась в «горн» изнутри, и я её удержал, хотя держать стало труднее.

— Мне не нравится то, что здесь происходит, — сказал им. — Говорю как есть. Я договаривался, что надо мной будет стоять один человек. Один. Ловчий. Его сейчас отправили домой, а вместо него здесь человек из моего прошлого, и ещё люди, которых я в глаза не видел. И при мне обо мне говорят так, будто меня тут нет. Будто я вещь на столе, которую вы друг другу показываете.

Ученики у двери притихли совсем. Здоровяк в фартуке смотрел на меня из-за плеча Ольха исподлобья.

Ольх выслушал до конца. Не перебил.

— Боюсь, мастер, — сказал он мягко, — что вы сейчас не в том положении, чтобы возмущаться.

И, не повышая голоса, повернул голову к Ориану.

— Скажите ему как есть.

Ориан сложил руки перед собой, одну на другую.

— В тебе тёмная Ци, мальчик, — сказал он. — Я её чую даже не смотря на то, что имеешь крепкую способность прятать силу внутри. У тебя она своя, родная, из тебя же и выросла. И ты умеешь пить. Тянешь из живого его поток и тебе от этого хорошо. Это тоже чуется, если знать, куда смотреть.

Он помолчал.

— И ещё в тебе сидят чужие стихии. Металл и Ветер. К костям они не приросли, швы видны, как на худо сваренном железе. У Обелиска тебе не давалось вообще ничего, это я помню получше тебя. В Замке ты уже был Огонь и Земля. А эти две тебе сами не дались бы никогда. Значит, их взяли. — Он чуть развёл ладони. — Двое у Костницы. Высохшие. Это ты.

В зале стало очень тихо. Где-то под сводом капнула вода, и через долгую паузу ещё раз.

Я смотрел на Ориана и думал, что всё, в общем, понятно. Они знали и раньше, серая папка лежала у Ольха задолго до того, как я сюда вошёл. Ориан просто сказал вслух то, что у них давно было на столе. А раз сказал при учениках у двери, значит, прятать они это больше не собираются и хотят играть открыто. Карты на стол, кузнец. Посмотрим, что у тебя.

И тут мне почему-то вспомнилось то, о чём я не вспоминал, наверное, уже несколько лет. Пожар на складе, после которого я сидел у следователя в кабинете с крашенными зелёной краской стенами и давал показания, а он, молодой и замотанный, в мятой рубашке, сказал соседу по кабинету, который уже было записал владельца склада в виноватые: «Пока вину не доказали, он не виноватый. Подозреваемый, и всё. Привыкай». И постучал ручкой по столу. Я тогда этих слов даже не заметил, а теперь, через столько лет, через целую чужую жизнь, они вдруг всплыли.

Подозревать меня они могут сколько угодно. Только подозрение остаётся подозрением, пока его никто ничем не подпёр.

— Хорошо, — сказал я. — Если вы позвали меня затем, чтобы в чём-то обвинять, давайте встретимся в другом месте и в другое время, с бумагами и с кем вам будет угодно. Там и поговорим.

Я обвёл глазами зал и задержался на кольцах с меловыми чертами.

— А сейчас я, пожалуй, пойду. Захотите меня остановить, попробуйте.

Я развернулся и пошёл к двери. Ученики у створок попятились к стене. Алекс у стола с кольцами чуть повернул голову, проследил за мной глазами, но с места не сдвинулся.

Я успел сделать шагов пять.

— Постойте, мастер.

Голос у Ольха был всё такой же ровный, но теперь он говорил быстрее.

— Постойте. Прошу вас.

Я остановился, но не обернулся.

— Прошу меня простить. — Пауза. — Разговор, скажем так, пошёл совсем не туда, куда я хотел его повести. Это моя вина. Я начал с того, с чего начинать не следовало.

Я повернулся. Ольх стоял у помоста, руки по-прежнему за спиной, и смотрел на меня прямо. Теперь в его лице я увидел то, чего до этого не было. Он кажется понял, что я и правда сейчас выйду в дверь, и оправа его так и останется лежать на столах с меловыми чертами, а объяснять кому-то наверху, куда делся мастер, которого ему вели под руки, придётся ему самому.

А я стоял и чувствовал, как у меня теплеет ладонь.

Сначала только правая, потом обе. Под рёбрами шевельнулось то самое, что шевелилось на Совете, когда снимали Ланцо, и ночью в «Трёх Балках», когда служитель Ланцо стоял у меня перед носом со своей гербовой сумкой. Тяга. Я видел потоки обоих. У магистра поток шёл ровно и сухо, а у Ориана был густой и холодный, с какой-то примесью, от которой во рту появлялся привкус ила. Вот они, стоят в пяти метрах. Здоровяк в фартуке мне не помеха, ученики у двери тем более, а за дверью по коридору одна прислуга. Задавить. Обоих, прямо здесь, у этой их пустой чаши. Мысль пришла спокойно, будто я прикидывал, сколько угля подсыпать в горн.

Я выдохнул и повёл жар вниз, через Очаг Равновесия, пока ладони не остыли. Секунд двадцать, наверное. Может, меньше.

Ориан смотрел мне на руки, потом на грудь, и чёрные глаза у него чуть сузились.

— Ты вырос, мальчик, — сказал он тихо, почти ласково. — Невероятно вырос. Я бы и не поверил, если бы сам не стоял рядом.

Потом он повернулся к Ольху, и голос у него прозвучал с насмешкой.

— Я ведь говорил вам, магистр. Не стоило начинать с этого. Это может смутить… — он сделал долгую паузу и выговорил слово по слогам, будто пробовал его на зуб, — … мас-те-ра.

Ольх не ответил. Только чуть поджал губы.

А я пошёл обратно. Подошёл к Ориану вплотную, так, что разглядел бурые пятна у него на висках и мелкие трещинки на сухой коже у глаз, и остановился.

— Эти разговоры, — сказал я, — заканчиваются здесь. Сейчас. Второй раз я повторять не стану.

Говорил я негромко. Мне не нужно было громко.

— Бойни тут не будет. Ничего такого. Мы все взрослые люди. Только всё, что здесь сейчас творится, выглядит по-детски и глупо. Кто кого уколет, кто что про кого знает. Я пришёл работать.

Ориан смотрел на меня снизу вверх, он был ниже меня почти на голову, и мне вдруг подумалось, что раньше, в Оплоте, всё было наоборот. Он не отступил. Улыбка его пропала, а потом вернулась, но уже другая.

— Что за заносчивый парень! — рыкнул кто-то сбоку.

Здоровяк в фартуке шагнул из-за спины Ольха. Лицо у него налилось кровью, подпалённая борода топорщилась.

— Пришёл, понимаешь, и указывает. Магистру указывает! Я таких…

— Гедрих, — сказал Ольх, не повышая голоса.

Здоровяк осёкся, но не отступил.

Ольх повернулся ко мне и чуть повёл ладонью в его сторону. Руки он наконец вынул из-за спины. Пальцы сухие, ногти срезаны коротко, по-лекарски.

— Позвольте представить. Гедрих Наплав, мастер-кузнец Дома. Это ему было поручено свести в одно целое части оправы, которые доставили со стороны.

Я посмотрел на этого Гедриха. Он был широк в кости, и руки у него до самых закатанных рукавов были в мелких чёрных точках окалины. Ступень пятая, может шестая, Земля с примесью Огня, да и той совсем немного. Такой держит молот руками, Ци ему на это почти не нужна. Хороший, наверное, кузнец, и упрямый.

— Свести в одно целое, — повторил я. — Значит, части сводил он. И, как я понимаю, не свёл.

Я кивнул на столы, на меловые черты и ящики под столами.

— Тогда зачем он здесь? Если он своё уже сделал, и вышло то, что вышло. Мне нужен тот, кто знает, как надо. Тот, кто знает, как не надо, оставил уже то, что у вас под столами в ящиках лежит.

Гедрих побагровел ещё больше. На шее у него вздулась жила толщиной с палец и забилась.

— Ты… — начал он.

— Мастер Наплав здесь потому, — сказал Ольх, перекрыв его спокойно, — что он видел, как оправа лопнула.

Он помолчал, давая этому дойти.

— На пробном вскрытии он стоял у помоста. Из тех, кто видел своими глазами, где и как пошли трещины, в живых он один. Это первое. Второе. Металл этот, светлый, глухой, ведёт себя под молотом совсем иначе стали, и мастер Наплав знает его руками. Он переделывал брак, грел, проваривал, и знает, при каком жаре выступает налёт. Третье. Запас этого металла в Доме лежит под его ключом. Металл выдаётся по весу, под запись, и без его подписи в расходной книге вы не получите ни крошки. И четвёртое. — Ольх чуть склонил голову. — Если вы переделаете, принимать работу у горна будет он. Он отвечает перед Домом за сборку.