Гедрих стоял, тяжело дышал через нос и смотрел на меня. Жила на шее у него всё ещё билась.

А я подумал, что в этом, пожалуй, есть зерно. Человек, который стоял у помоста, когда лопнуло, и видел это своими глазами, стоит больше любого чертежа. Я бы на месте Ольха тоже его здесь держал. Чертёж врёт, кольцо на столе молчит, а этот видел.

— Ладно, — сказал я. — Пусть так.

Гедрих не ответил. Только зубами скрипнул.

Ориан тем временем отошёл к своему столу под колпаком и снял чашу с жаровни, словно всё, ради чего он выходил, уже случилось.

— Тогда, если позволите, — сказал Ольх, — перейдём к делу.

Он сцепил руки перед собой.

— Говорить вы умеете, мастер, это я уже понял. Языком вы себя показали. На деле же пока не показали ничего, и мне, скажем так, хотелось бы это исправить. — Он чуть повёл глазами в сторону Ориана и снова вернулся ко мне. — Мне известно, что вы сделали в Чёрном Замке. Против той, кого в Пределе звали Матерью Глубин. Мне рассказывали подробно. Известно и про Иль-Ферро, про болты для метателя и про то, второе, против спящего под горой. Вы решали задачи, за которые не брался никто. Так скажите мне.

Он кивнул на столы.

— Что не так с этими частями?

Я посмотрел на Алекса.

Про него за всё это время никто не сказал ни слова, будто его в зале и не было. Он так и стоял у первого стола с сумкой на плече, и я ждал увидеть на его лице хоть какую-то тревогу. А он был спокоен. Встретился со мной глазами и медленно прикрыл веки. Не переживай. Занимайся. До меня они ещё доберутся.

Я кивнул ему и пошёл к столам.

Начал я с колец, потому что они были ближе и потому что я про них уже знал. Главный обруч лежал тут же, с посадками под крючья. Я пересчитал их глазами. Восемнадцать, как Виго и говорил. Между серединами ладонь без большого пальца. Последний промежуток уже прочих, на половину ногтя, я это помнил с его слов, а теперь увидел своими глазами и поднёс к нему палец. Да. Три с лишним миллиметра. Окружность чуть стягивали, чтобы она плотнее легла на круглое тело.

Посадочная канавка была такой, как он и говорил, дальний край глубже ближнего на толщину стружки, чтобы принять жилу. На каждом третьем кольце поперёк канавки сидела скоба на двух заклёпках, и возле каждой белела меловая черта.

Я пошёл дальше, вдоль столов.

Дальше на деревянных шаблонах лежали жилы, и работа там была такая чистая, что придраться было не к чему. Я поднял одну, повернул. С внутренней стороны тянулся ветвистый узор, похожий на сосуды под кожей. Я провёл по нему ногтем. Канавки не глубже волоса. Кто-то сидел над этим неделями.

Крючья и обручи лежали отдельно, рядом с медными муфтами, и для чего тут переходники, я понял не сразу: ими сращивали жилы между собой. Был и деревянный макет оправы в половину величины, а возле него второй, разобранный, с деталями, разложенными по порядку на холстине. Я наклонился над разобранным и долго смотрел, как одно входит в другое.

Потом обошёл помост и посмотрел на ложе. Стенка у чаши была двойная, это видно было по краю, а снизу ложе было глухое. Литьё ровное, Одо дело своё знал.

Пока я ходил, в голове у меня складывалось само собой, как в последнее время часто бывало. То, что Виго рассказывал мне в Заречье, задыхаясь на лежанке, ложилось вместе с тем, что я сейчас видел, и то, чего тогда не хватало, теперь было здесь на столах. Жилы, ложе и то, как оно всё садится одно на другое.

[Внесены данные: внешний стяжной контур, внутреннее литое ложе, проводящие жилы.]

[Восстановление конструкции: 34% → 71%.]

[Ошибка распределения нагрузки: подтверждено.]

[Не определено: источник периодической нагрузки.]

[Не определено: точка выхода потока.]

[Не определено: параметры приёмника.]

Я постоял над окном. Семьдесят один процент. Чертёж висел у меня перед глазами почти целый, только в нём темнели три пятна. Система их честно пометила, а написать в них так ничего и не написала. Ошибку она подтвердила, но откуда ошибка берётся и где у этой штуки выход, она не знала.

Ладно. Ошибка подтверждена, и я её видел ещё у Виго. Начнём с того, что видно.

Я вернулся к кольцам и положил ладонь на ближнее, с меловой чертой.

— Нагрузка собирается у скоб, — сказал я. — На каждом третьем кольце. Давление из середины идёт по канавкам и у скобы, сгущается в комок. Расползается вдоль шва и рвёт его изнутри. Скобы стоят неудачно. Их надо переставить. Или распределить ровнее, или снять вовсе.

Гедрих хмыкнул громко.

— Это мы мелом и отметили, мастер, — сказал он. — Ага. Сами. Ещё две седмицы назад.

Он шагнул к столу, нагнулся и выволок из-под него тяжёлый ящик, который проскрежетал по кирпичу.

— Пробовали. На каждое кольцо ставили, лопнуло через раз. Сняли совсем, обруч повело, крючья из канавки повыскакивали. Вот, гляди. Всё тут.

У двери кто-то из учеников прыснул и тут же закашлялся в кулак.

Ольх ничего не сказал. Стоял, смотрел на меня, и молчание его было хуже смеха Гедриха. Ориан у колпака склонил голову набок, будто ему было любопытно, начну я сейчас спорить или нет.

Я посмотрел на ящик.

В ящике лежал брак, лопнувшие скобы вперемешку с перекрученными кольцами. Я на него и не взглянул толком, когда шёл вдоль столов, смотрел на то, что разложили для показа. Даже Гедриху про эти ящики съязвил, а заглянуть в них не догадался. А сам ведь Щепке на днях говорил, когда у него на мехах лопнул ремень: хочешь понять, почему порвалось, спрашивай у того, что порвалось.

Ну вот. Спрашивай, Кай.

Обидно мне не было. Было немного досадно на себя, и всё. Я присел у ящика на корточки.

— Можно? — спросил я Гедриха.

Тот махнул рукой, мол, бери что хочешь, не жалко.

Я начал перебирать. Обручи с порами отложил сразу, там было понятно, проваривали, грели лишний раз, металл не выдержал травления. Кольца без скоб тоже, с ними тоже ясно. А вот кольца со скобами, лопнувшие, я стал доставать по одному и смотреть на излом.

На третьем я остановился.

По светлому матовому излому от края скобы вглубь полукругом шли тонкие бороздки, будто кольца на срезе дерева. А ближе к противоположному краю излом становился зернистым, там металл уже разошёлся разом.

Я поднёс кольцо к лампе, повернул, и бороздки проступили отчётливее.

Такое я уже видел. В Солёном Молоте, на четвёртую зиму, лопнула ось у ворота, которым на берег вытаскивали лодки, и на изломе шли точно такие же полоски. Ось годами качало под грузом понемногу, и всякий раз трещина делала маленький шажок, а потом в одно тихое утро ось сломалась под пустым воротом. Я тогда долго сидел над обломком и вертел его в руках. Большая сила ломает железо редко. Чаще его ломает малая, которая приходит снова и снова.

Трещина росла толчками. Шаг, пауза, шаг. Каждая бороздка один толчок.

Значит, давило не ровно.

Я опустил кольцо на колени и посмотрел на пустую чашу на помосте. Под полом, под подошвами внизу, лежала та тяжесть, которую я чувствовал с самого спуска. Я прислушался к ней. Раньше мне казалось, что она давит ровно. Теперь, когда я знал, что слушать, я услышал, как она медленно накатывает, раз в десять секунд, может в пятнадцать, потом отступает и через паузу накатывает снова.

Оно дышит. Ядро дышит.

[Источник периодической нагрузки: пульсация удерживаемого объекта. Подтверждено.]

Одно пятно на чертеже посветлело, и в нём проступили линии.

И тогда сложилось остальное. Толчок идёт из Ядра, по жилам Витторе. Жилы ведут его по кругу, ровно так, как их и сделали. Из жил по крючьям он уходит в кольца. В кольцах ему идти некуда, круг замкнут, а там, где Виго заузил последний промежуток, там, где стоят скобы, круг теснее всего. Ложе снизу глухое, туда тоже не уйдёшь. Каждый толчок упирается в одно и то же место и делает там маленький шажок, потом ещё один, час за часом, пока не порвёт.