— Ну так что? — повторил он. — Доберёмся до Вольных Городов, а дальше? Будешь горшки клепать на рынке или в наёмники подашься?

Я задумался. Честный ответ? У меня нет плана — ни чертежа, ни схемы, ни даже наброска. Впервые за долгое время не знал, что делать завтра.

В Чёрном Замке было проще, там была цель: выжить, выполнить заказ, выковать клинок, победить тварь. Одна задача сменяла другую, не оставляя времени на раздумья.

А теперь? Теперь только белая дорога и пустота впереди.

— Не знаю, — ответил честно. — Но…

Замолчал, подбирая слова, они были непривычными — не приказы, не технические термины, а что-то более личное.

— Хотелось бы повзрослеть для начала, — сказал наконец. — Достало быть щенком.

Слова вырвались неожиданно.

Брок молчал секунд пять. В какой-то момент его плечи дрогнули раз, другой.

А потом мужик захохотал, смех был хриплым и каркающим — охотник трясся на облучке, утирая глаза рукавицей.

— Ха! — выдохнул тот. — Это ты верно подметил, малой! Щенком быть паршиво — все на тебя глядят, как на пустое место. Ни уважения, ни денег, ни баб… — Фыркнул. — А вот усы отрастишь, бороду… сразу человек серьёзный, никто слова поперёк не скажет!

Я молчал. Брок говорил о внешних атрибутах, а я имел в виду другое, но объяснять было бесполезно — охотник понял по-своему, и это было нормально.

— Ну а ещё? — Брок отсмеялся, вытер лицо. — Усы вырастут, дальше-то что?

Прикрыл глаза. В темноте под веками возникла тёплая картинка, которую, казалось, можно было коснуться.

— Кузню свою хочу, — сказал тихо. — Где-нибудь возле моря. Где тихо и спокойно, где нет всех этих… — я махнул рукой в сторону оставшегося позади Замка, — интриг, заговоров, баронов. Где нет Матери Глубин и Чёрной Гнили. Где можно просто работать.

Слова текли сами собой, будто открылась плотина.

— Небольшой дом из белого камня. Мастерская с окнами на закат. Горн, который сам сложу — правильный, с хорошей тягой. Наковальня, отполированная тысячами ударов, и море за порогом — синее, бескрайнее, пахнущее солью, а не смертью.

Открыл глаза, снег ещё падал.

— Ульф будет рядом, — добавил тише. — Качать меха, таскать уголь. Может, найду ученика или двух. Научу их всему, что знаю сам.

Простая жизнь, честная работа — никаких артефактов, никаких войн. Мечта идиота? Может быть, но мечта — единственное, что у меня осталось.

Брок молчал дольше, чем обычно. Вожжи лежали в руках неподвижно, кобыла шла сама, следуя звериному чутью.

— Знаю я такое место, — сказал охотник наконец.

Голос его изменился, стал тише и задумчивее, будто сам удивился своим словам.

— В юности, когда практиковал усиленно, странствовал по землям и наткнулся на деревеньку одну… Бухта называется, кажись. «Солёного Ветра» или как-то так.

Он помолчал, вспоминая.

— Народец там приветливый, хоть и рыбаки безмозглые. Денег не заработаешь, это верно — бедняки сплошные. Зато вино дешёвое, хоть каждый день пей. И море там… — Брок сплюнул, будто устыдился своего лиризма. — Красивое, будь оно неладно — закаты — глаз не оторвать. Сидишь на берегу, глядишь, как солнце садится за воду, и думаешь — а жизнь-то, оказывается, не такое дерьмо.

Я слушал молча. Грубый и циничный Брок говорил о закатах. Мир определённо переворачивался.

— В общем, место тихое, — закончил охотник. — Для такого, как ты — в самый раз. Кузня там есть, правда дерьмовая — местные кузнецы только якоря латают да крючки для рыбаков гнут. Ты их в два счёта переплюнешь.

— Туда мы и едем? — спросил я.

Брок кивнул, щёлкнул вожжами:

— Туда и едем, кузнец. Туда и едем.

Снег падал крупными хлопьями спокойно и размеренно. Лошадь шла ровным шагом, оставляя глубокие следы на белом полотне. Ветер стих, и мир вокруг затих вместе с ним.

Впервые за много дней почувствовал что-то похожее на покой.

— И знаешь что… — Брок кашлянул, не оборачиваясь. — Я тут подумал.

Пауза. Охотник ёрзал на облучке, будто слова давались с трудом.

— Не буду тебя больше щенком называть. В память о Йорне.

Я не ответил, горло сжалось. Странно: грубый охотник, который ещё недавно презирал меня, теперь говорит такое. Не извиняется, ведь это явно не в его характере — просто делает шаг навстречу. Маленький шаг, но для Брока огромный.

— Ладно, — буркнул он, явно смущённый собственной сентиментальностью. — Хватит болтать. Дорога длинная, языки намозолим.

Дальше ехали молча. Смотрел на белую дорогу впереди и думал о море, которого никогда не видел. О кузне, которой ещё не существовало, о будущем, которое, может быть, будет лучше прошлого. Рядом сопел Ульф, закутавшись в одеяло — огромное тело паренька было тёплым, как печка, и от этого тепла становилось легче дышать.

Впереди спина Брока. Охотник, который ненавидел меня, и который теперь вёз к новой жизни.

Мы ехали на юг: к морю, к теплу и к кузне, которую построю своими руками.

Сон был тяжёлым и вязким. Тело качалось, убаюкивая, и сквозь пелену дрёмы до меня доносился скрип колёс по снегу. Звук был далёким, будто пробивался через толщу воды. Рядом сопел Ульф — его ровное дыхание стало частью этой колыбельной. Одеяло пахло овчиной и дымом, шерсть колола щёку, но я не находил сил шевельнуться.

А потом до слуха долетел хриплый голос, что плыл спереди — там, где холодный ветер и облучок. Брок пел себе под нос, просто чтобы не уснуть в дороге.

Мелодия была простой, из тех, что поют у костра после третьей кружки. Слова доносились рваными кусками, некоторые строчки тонули в скрипе полозьев, но я ловил обрывки:

Брок откашлялся, сплюнул в снег и продолжил, явно наслаждаясь исполнением:

Голос дрогнул, но не от холода, в нём проступило что-то похожее на грубую нежность:

Хриплый смешок разнёсся над повозкой:

Песня оборвалась. Брок хохотнул, и звук вытолкнул меня из дрёмы.

Открыл глаза. Первое, что увидел — тусклый свет, что просачивался сквозь щели в кожаном тенте, расчерчивая темноту повозки косыми полосами. Раннее утро — значит, проспал остаток ночи.

Рядом Ульф посапывал, завернувшись в кокон одеяла, виднелась только макушка с торчащим ухом шапки-ушанки да краешек открытого рта. Великан спал как убитый — обычное дело.

Я приподнялся на локте, морщась от тянущей боли в мышцах, и выглянул наружу.