Кого я пытаюсь обмануть? Мне просто хотелось посмотреть. Не вмешиваться, не высовываться — просто забиться в тёмный угол с кружкой кислого вина и послушать. Иногда одиночество на скалах становилось слишком звонким, и хотелось разбавить его простым человеческим шумом.

Я встал.

Сменил пропотевшую за день рубаху на чистую, льняную. Повесил ножны с ножом для Марины на пояс, рядом с кошелем. Задул лампу.

Комната погрузилась в темноту, но глаза мгновенно привыкли.

Выйдя на порог, вдохнул полной грудью. Ночь великолепна: звёздная, пахнущая морем и остывающим камнем. Внизу, у самой воды, окна таверны светились тёплым, манящим светом, словно маяки, обещающие приют усталым путникам.

Я сделал шаг с крыльца на тропу.

Камушек вылетел из-под сапога и застучал вниз, к берегу, опережая меня. Я двинулся следом — вниз, к людям, к шуму и к неизвестности, которая ждала за дубовой дверью «Трёх Волн».

«Три Волны» сегодня ревели. Даже с середины склона слышал звук: смесь пьяного хохота, стука кружек о дерево и чьего-то надрывного голоса, пытающегося перекричать этот хаос.

Обычно в такой час рыбаки уже зевали в кружки, готовясь расползаться по домам. Завтра рассвет, море ошибок не прощает, а сон — лучшая валюта. Но сегодня воздух дрожал от напряжения, какое бывает перед дракой или большим праздником.

Я толкнул тяжелую дубовую дверь.

В лицо ударила волна тепла. Пахло густо: жареная на сале рыба, чеснок, пролитое кислое вино, дым от очага и крепкий дух десятков потных тел, просоленных морем.

На мгновение замер на пороге. Масляные лампы, развешанные по стенам, чадили, выхватывая из теней знакомые лица. Народу набилось битком. За длинными столами не было свободного места — сидели плечом к плечу, стояли в проходах. Но никто не смотрел на дверь — все взгляды были прикованы к центру зала.

Там, опираясь одной рукой о стол, чтобы не упасть, возвышался Доменико Угорь.

Старик был пьян, но не той угрюмой пьяностью, когда человек смотрит в кружку и видит там свои грехи, а той, что развязывает язык и зажигает огонь в глазах. Его лицо раскраснелось, а безбровая физиономия исказилась в гримасе страсти.

— Сказка⁈ — ревел он, размахивая рукой, в которой чудом держалась полная кружка. — Вы говорите — сказка⁈ Да ваш пра-прадед из пасти этого зверя вылез, щенки неразумные!

Он качнулся, плеснув вином на столешницу, но даже не заметил.

— Слушайте! Слушайте, коли уши не мохом поросли! Левиафан — не просто рыба, чтоб ее на крючок тащить! Он — отец наш! Прародитель!

Я медленно двинулся вдоль стены, стараясь не привлекать внимания. Моя цель была проста: найти темный угол, отдать нож Марине и понаблюдать.

— Было это давно! — вещал Угорь, и его голос гремел как прибой в шторм. — Когда на этих скалах не было ни домов, ни лодок — одни только чайки гадили да ветер свистел! И спал в глубине бухты Зверь — огромный, как сама гора! Спал сотни лет! А однажды проснулся — не от голода, нет! — от тоски смертной!

Рыбаки вокруг слушали. Кто-то ухмылялся в усы, кто-то качал головой, но никто не перебивал. Угря уважали, а пьяного Угря побаивались.

— Подплыл он к берегу, разинул пасть и выдохнул! — Доменико набрал полную грудь воздуха и шумно выпустил, изображая древнее чудовище. — И из этого дыхания — из пены, из соли, из самой сути моря — вышел первый человек! Голый, мокрый и дурной! Зверь посмотрел на него глазом размером с мельничное колесо, кивнул — живи, мол. И ушел обратно в глубину!

В углу кто-то громко икнул.

— Человек тот был наш предок — первый рыбак! — Доменико ткнул пальцем в потолок. — Он нашел себе девчонку — может, с той стороны холмов прибилась, а может, из пены морской вышла — и от них пошла деревня! А Зверь просыпается раз в поколение, чтобы посмотреть на своих детей! Понять, достойны ли мы его дыхания!

Я скользнул взглядом по залу, ища причину этого представления. Доменико любил травить байки, но обычно ему хватало пары слушателей. Сегодня он выступал перед кем-то конкретным.

И я нашел его — за отдельным столом у стены, чуть в стороне от общей свалки, сидел человек. Вокруг него образовалась странная пустота — зона отчуждения шириной в полтора локтя. Рыбаки теснились, толкались локтями, но никто не смел сесть рядом или задеть его стул.

Чужак сидел расслабленно, закинув ногу на ногу, и крутил в пальцах бокал с вином — не местным кисляком, а чем-то темным и густым, судя по тому, как жидкость оставляла маслянистые следы на стекле.

Мой взгляд мгновенно разобрал его на детали. Шелковая куртка темно-бордового цвета — такое не носят в рыбацких поселках — соль сожрет ткань за неделю. Тонкая, дорогая работа. Сапоги. Я чуть прищурился. Кожа была матовой, с характерным зернистым узором. Песчаный демон — южная тварь, обитающая в пустынях за Валь-Ардором. Шкура одной такой особи стоит столько же, сколько «Ласточка» Доменико вместе со снастями.

На мизинце левой руки поблескивал массивный перстень с черным камнем.

Лицо у него было городским — худощавое, с аккуратно подстриженной эспаньолкой и черными волосами, зачесанными назад так гладко, что они казались лакированными. Но главное — глаза. Темные, с длинными ресницами, смотрели на беснующегося старика с прохладным интересом.

Так смотрят на забавную зверушку в клетке или на уличного актера, который ломает комедию за медяк.

«Столица, — понял сразу. — Не Мариспорт — там купцы богатые, но суетливые. А в этом порода чувствуется.»

Гость поднес бокал к губам, сделал маленький глоток и едва заметно улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.

— И вот теперь — сорок пять лет прошло! Срок! — орал Доменико, не замечая или не желая замечать этой улыбки. — Он проснется! И если какой-то… — старик запнулся, ища слово пообиднее, — какой-то напомаженный хлыщ из Столицы воткнет в него гарпун раньше нас — это будет позор! ПОЗОР на наши седые головы!

Зал загудел. Энрике «Щегол», сидевший неподалеку, хлопнул ладонью по столу:

— Верно говоришь, Угорь! Наш зверь — наша добыча!

— Да куда там столичным! — поддержал кто-то из темноты. — Они ж весла в руках держать не умеют, только монеты считают!

Я добрался до дальнего угла, где стоял маленький, шаткий столик, который обычно никто не занимал из-за сквозняка от двери. Сел, прислонившись спиной к стене. Хорошая позиция: спина прикрыта, зал как на ладони.

Напряжение висело в воздухе, как грозовая туча. Рыбаки хорохорились, подбадривали старика, но я видел, как они косятся на столичного гостя. В их браваде сквозил страх — мужики понимали: этот человек в шелковой куртке здесь не просто так. И сапоги из демона носят не те, кто боится замочить ноги.

Гость почувствовал перемену в настроении зала, медленно поставил бокал на стол.Улыбка на лице стала чуть шире, но от этого сделалось только холоднее. Он скользнул взглядом по толпе, и на долю секунды его глаза встретились с моими.

Я отвел взгляд, делая вид, что меня больше интересует пятно на столешнице, но Доменико, вдохновленный поддержкой зала, уже шагнул вперед, к столу чужака. Его тень накрыла гостя, но тот даже не шелохнулся. Старик навис над столом, уперевшись костяшками пальцев в пролитое вино — чужак продолжал сидеть с той же расслабленной грацией, словно перед ним стоял не пьяный рыбак, годами тягавший сети, а назойливая муха.

— А ты, сладкоголосый… — прорычал Доменико, и в голосе прорезалась та хрипотца, что бывает перед ударом. — Чего сидишь, скалишься? Думаешь, мы тут шуты для твоего развлечения?

В таверне стало тихо.

— Левиафан — НАШ! Понял? — Угорь ткнул пальцем в грудь чужака, едва не коснувшись шелка. — Мой отец его видел, его отец видел! Если зверь всплывет — мы его встретим! Мы — рыбаки этой бухты! Не какие-то напомаженные черви из вашей Столицы с их золотом и пружинными гарпунами!

Кто-то из рыбаков — кажется, Марко, попытался вмешаться:

— Угорь, уймись…

Но старик уже закусил удила. Столичный слегка откинулся на спинку стула, сцепив пальцы в замок перед собой, и посмотрел на Доменико снизу вверх, но так, будто смотрел с высоты крепостной стены.