Прямо к караулу.

Я вскочил.

Вдоль стены, пригнувшись, мимо бочек, за угол, вдоль водосточного жёлоба. Мокрый камень под ботинками, ремень сумки на плече, локоть скользит по базальту. Брок был уже в тридцати шагах от двери.

Ряд бочек у стены. Я нырнул за них и выглянул.

— Брок, — шёпотом. — Брок!

Охотник сбил шаг. Голова чуть повернулась к двери «Дома Путника». Глаза скользнули по двум фигурам у входа. Плащи, мечи, казённая выправка.

Я видел, как на его лице за долю мгновения прошло понимание, словно рубильник щёлкнул.

Брок не замедлился, не дёрнулся — просто перестал идти к двери. Сделал полшага в сторону, почесал затылок расслабленно и лениво, как человек, который вышел поглядеть на дождик и вдруг передумал мокнуть. Развернулся и побрёл в обратную сторону, слегка шаркая. Кивнул мне через плечо едва заметно.

За мной.

Я двинулся следом, держась вдоль стен. Брок свернул в боковую улочку, потом ещё раз в узкий проход между домами, где двоим не разойтись. Здесь было темно, сыро, с крыш капало.

Только когда мы оказались за поворотом, я подошёл вплотную.

Брок остановился. Обернулся. Лицо мокрое, усы висят сосульками, но глаза цепкие и быстрые.

— Послали уже, — хмыкнул он негромко. — Шустрые ребята. Хорошо, что у тебя хватило мозгов свинтить оттуда до того, как они нагрянули.

— Лоренцо приходил на рассвете, — сказал я. — Уговаривал вернуться. Ушёл ни с чем.

— Лоренцо, значит. — Брок пожевал ус. — Сдал?

— Не знаю. Может он. Может, сами нашли.

— Без разницы. — Охотник мотнул головой, стряхивая капли с бровей. — Дело делается, пацан. Место есть. Нашёл.

— Штольня?

— Она. На восточном склоне, за Железным Лесом. Как Кренн и говорил — фонит так, что муравьи обходят за версту. Но сам ты туда не доберёшься — тропа петляет, ориентиров нет, а если в лесу заплутаешь — потеряешь полдня, и добро бы только время. Есть человек — проводник. Сведёт тебя до самого входа.

— Подожди. — Я положил ладонь ему на плечо. — Алекс обещал порошки к полудню. Без них…

— Помню-помню. — Брок нахмурился, складки у рта врезались глубже. — Бесы, не ко времени… Сам видишь, что творится. Ладно, Алекса найду. Святилище Духа при Цитадели, туда стража не ходит, это не их юрисдикция. Перехвачу парня до полудня и передам тебе порошки через своего человека. Или сам принесу, если успею.

Он повернулся и пошёл по переулку. Я за ним.

Шли минут пять. Улочки сужались, петляли, ныряли вниз. Грязь хлюпала под ботинками. Дождь моросил. Дома здесь стояли плотнее — стены почти смыкались над головой, и с карнизов свисали верёвки с бельём, потемневшим от сырости. Нижний ярус. Портовая окраина.

Брок остановился перед низкой дверью в стене из почерневшего камня. Ни вывески, ни окон. Костяшками постучал дробно и рвано.

Дверь приоткрылась.

На пороге стояла девушка — невысокая, худощавая, с короткими тёмными волосами, остриженными неровно, как ножом — будто сама резала, без зеркала. Лицо узкое, обветренное, серое от недосыпа или от здешнего воздуха. Серые глаза смотрели на Брока без удивления и без радости, как на факт погоды.

При этом было в ней что-то… Линия скул, посадка головы. Прямая спина, несмотря на тесный дверной проём. Человек, привыкший к тесноте, но не согнувшийся от неё.

— Чезара, — сказал Брок коротко. — Это тот, о ком я говорил. Свой. Мастер.

Девушка перевела взгляд на меня. Оглядела быстро и цепко. Задержалась на ботинках, потом на сумке, потом на руках.

— Мастер, — повторила она. Голос тихий, хрипловатый.

— Ему бы посидеть у тебя, — продолжил Брок. — Час, не больше. Пока я кое-что улажу. Не высовываться, никого не впускать. Как обычно.

Чезара посмотрела на Брока, потом снова на меня. Губы сжались.

— Час, — сказала она. Отступила в сторону, освобождая проход.

— Жди, — бросил мне Брок. — Вернусь скоро.

Он развернулся и пошёл обратно по мокрой грязи, между стен. Через три шага его проглотил переулок — только шлёпанье подошв и тишина.

Я кивнул Чезаре.

— Благодарю.

Она ничего не ответила, просто посторонилась шире.

Я пригнул голову и шагнул внутрь.

Внутри оказалось тесно.

Низкий потолок я едва не задел макушкой. Стены из того же почерневшего камня, что и снаружи, кое-где замазанные глиной, кое-где просто голая порода. Одна комната. Очаг в дальней стене, сложенный из обломков базальта, маленький — скорее для обогрева, чем для готовки. Над ним чугунная решётка, на решётке — закопчённый котелок, из которого поднимался пар. Рядом — полка с тремя глиняными мисками, деревянной ложкой и жестяной коробкой.

Лежанка у правой стены — доски на каменных подпорках, тонкий тюфяк, скатанное в валик одеяло серого сукна. У изголовья — старый мешок, из которого торчало что-то тряпичное. Под лежанкой — пара стоптанных башмаков и деревянный ящик с крышкой.

В углу, у самой двери, навалена кучка вещей: моток верёвки, смятый кожаный мешочек, маленький котелок с помятым боком, обрезок парусины. Всё покрыто тонким слоем пыли, будто давно никто не трогал.

Больше ничего — ни картин, ни занавесок, ни сушёных трав по стенам, ни лишней посуды. Жильё, в котором не живут, а ночуют. Или прячутся. Что из двух — я не понял.

Чезара кивнула на табурет у очага.

Я поставил сумку на пол. Снял куртку, повесил на угол табурета и сел.

Чезара прошла мимо, обогнув меня в тесноте, и присела перед очагом. Сняла котелок с решётки, поставила на каменный выступ. Открыла жестяную коробку, зачерпнула оттуда щепоть чего-то сухого и бурого — мелко нарезанные стебли и листья с мелкими бледными цветками.

— Вода горячая, — сказала она, не оборачиваясь. — Могу заварить. Горный чабер, тысячелистник, ещё кое-что. Сама собираю на восточных утёсах по весне. Кровь чистит, жар в голове снимает.

— Давай.

Она достала две глиняные кружки. Разлила кипяток. Бросила в каждую по щепоти сухой травы. Тонкие стебли закружились в мутной воде, и над кружками поднялся горьковатый запах — полынный, с привкусом камня и чего-то терпкого.

Чезара протянула мне кружку. Наши пальцы не соприкоснулись — она выпустила ручку, как только я за неё взялся.

Я обхватил глину ладонями. Горячая. Через стенки просачивалось ровное сухое тепло, приятное после уличной сырости.

Сел. Пил маленькими глотками.

А что ещё оставалось? Сидеть и ждать, пока вернётся Брок. Он обещал перехватить Алекса, достать порошки, разведать дорогу. Сколько это займёт — час, два, три — неизвестно. А я сижу в каменной конуре на нижнем ярусе, у незнакомой девушки, которая пустила меня по слову охотника.

Чезара взяла свою кружку, прошла к лежанке и села. Подтянула ноги, обхватила колени свободной рукой. Уставилась в кружку. Пар поднимался тонкой ниточкой, и серые глаза следили за ним так, будто там, в мутной воде, было что-то интереснее меня.

Прошла минута, другая, третья.

Молоты стучали далеко наверху, приглушённые камнем и расстоянием. Дождь барабанил по чему-то жестяному за стеной — то ли по водосточному жёлобу, то ли по крыше пристройки. Очаг потрескивал, угли подёргивались серым пеплом.

Пять минут.

Я поставил кружку на колено.

— Значит, ты проводник.

Чезара подняла голову. Посмотрела на меня ровно.

— Брок же сказал.

Голос сухой, без приглашения продолжать. Сказал — значит, сказал, чего переспрашивать.

Разговор не ладился. Я сделал ещё глоток. Горечь осела на языке, тёплая и плотная.

— Расскажи мне про это место, куда пойдём. Что там?

Девушка посмотрела на меня исподлобья. Несколько секунд молчала, и я видел, как она решает — отвечать или промолчать. Пальцы на кружке чуть сжались.

— Штольня на восточном склоне, — сказала она коротко. — За Железным Лесом, выше угольных делянок. Тропу знают немногие, и те, кто знает, туда не ходят. Порода гудит. Кто без привычки зайдёт — через час затошнит, через два — кровь из носа. Стража Гильдии выше делянок не поднимается, угольщики тем более. Если не знать, куда смотреть, вход не найдёшь — он за козырьком, под кустами.