Я высматривал лавку. Что-нибудь небольшое, без лишних глаз.

Нашёл на третьем повороте. Низкая дверь, над ней — жестяная вывеска с криво нарисованной катушкой ниток. Ставни приоткрыты, внутри горел масляный светильник.

Толкнул дверь. Звякнул колокольчик.

За деревянной стойкой сидела женщина — пожилая, статная, с широкими плечами и крупными руками, не привыкшими к безделью. Тёмные волосы убраны под платок, лицо суровое и спокойное. Перед ней лежала книга с надорванным корешком и загнутыми углами страниц. Она читала, водя пальцем по строчкам, и подняла голову, только когда я подошёл вплотную.

Оглядела меня сверху донизу. Задержалась на ботинках и штанах. Брови чуть приподнялись.

— Доброе утро, — сказал я. — Мне бы одеться. Штаны, куртка. Что-нибудь потеплее. Новое не обязательно.

Женщина захлопнула книгу. Поднялась, обошла стойку и встала передо мной, прищурившись. Прикинула рост, ширину плеч.

— Потеплее, — повторила она с лёгким южным акцентом. — Вот, гляди.

Сняла с вешалки у стены куртку из плотного сукна — тёмно-бурую, подбитую чем-то ворсистым. Рядом стянула с полки штаны из серой дерюги — грубые, но крепкие.

Я приложил куртку к плечам. Чуть свободна в поясе, но рукава по длине в самый раз. Штаны тоже сойдут.

— Сумка дорожная есть? — спросил я.

— За сумкой — к Рокко, через дверь. — Она кивнула на стену. — Там же ботинки подберёшь.

Я выложил на стойку серебряную монету. Женщина взяла, повертела, прикусила край. Удовлетворённо кивнула, полезла в ящик и отсчитала сдачу — горсть медяков. Я ссыпал их в ладонь, всего было тридцать восемь. Медь была мелкая, стёртая, с профилем какого-то давно забытого дожа.

— Благодарю.

Она уже снова читала.

Я переоделся прямо в лавке, за стойкой. Натянул штаны, надел куртку поверх рубахи Алекса. Стало теплее. Камень перекочевал во внутренний карман куртки.

Вышел на улицу.

Начал накрапывать дождь — мелкий, колючий, пахнущий серой. Капли стекали по чёрным стенам, собирались в желобках мостовой. Город темнел.

Я шёл к соседней лавке, поглядывая по сторонам. Улица полупустая. Двое мальчишек тащили корзину с рыбой. Старик в кожаном фартуке курил трубку у входа в кузню — оттуда тянуло жаром и звоном. Больше никого.

Пока никого.

Лавка Рокко оказалась через стену буквально. Общая стена, отдельный вход. Дверь ещё ниже, чем у соседки. Я пригнул голову и шагнул внутрь.

Тесное помещение, заваленное кожей. Шкуры висели на крючьях, лежали на полках, свисали с потолочных балок. Пахло дублёной кожей, дёгтем и воском. За верстаком сидел хозяин — мужчина широкий, как бочка, но ростом мне по грудь. Коротконогий, кривоплечий, с руками, которые казались непропорционально длинными для его тела. Он сидел, склонившись над колодкой, и ровными движениями шила протыкал подошву ботинка.

Поднял голову. Маленькие глазки под кустистыми бровями оглядели меня без приветливости.

— Кого ветром?

— Ботинки, — сказал я, кивнув на ряд обуви у стены. — Померить бы. И сумку дорожную, побольше.

Рокко отложил шило. Тяжело слез с табурета, подошёл ко мне. Задрал голову, оглядел ступни.

— Эти будут малы. — Ткнул пальцем в ближайшую пару. — Куда собрался-то? По городу топать или вглубь острова полезешь? Травник? Кузнец?

— Покрепче нужны.

Рокко хмыкнул. Полез куда-то за стеллаж, загремел, выругался вполголоса. Вытащил пару ботинок — тяжёлых, на толстой подошве, из тёмной бычьей кожи, прошитых двойным швом. Голенище высокое, до середины голени, с медными заклёпками по бокам.

Я натянул их. Сели плотно, но без давления. Подошва жёсткая, не гнётся — для каменистого грунта.

— Сойдут.

Рокко кивнул, исчез за стеллажом снова и выволок сумку. Объёмистая, из грубой парусины, усиленная кожаными нашивками на углах, с широким наплечным ремнём. Швы проклёпаны. Хорошая работа.

— Вот. — Рокко бросил её на верстак. — Но за такое и цена будет нескромная.

Я положил рядом серебряную монету.

Рокко взял её, поднёс к светильнику. Повертел, посмотрел на чекан. Покачал головой.

— Ещё полсотни медяшек.

Я вытряхнул из ладони сдачу, полученную у соседки и ту, что забрал у Гриппа. Отсчитал. Сорок девять.

Рокко пересчитал, шевеля губами. Поднял брови.

— Одной не хватает.

— Сорок девять. Больше нет.

Рокко пожевал губу. Посмотрел на монеты, на меня, на ботинки на моих ногах.

— Бесы с тобой. Забирай.

Я забрал сумку, закинул на плечо. Кивнул и вышел.

Дождь усилился. Капли барабанили по мостовой, стекали по водосточным желобам, превращая улочки среднего яруса в мелкие ручьи.

Дальше еда. Нужен запас на неделю, может больше. То, что не портится. В штольне продукты протухнут за день, если не подобрать правильно.

Я обошёл три лавки за полчаса.

В первой — у причалов, где торговали всем подряд — взял вяленую рыбу. Крупные тёмные пласты, просоленные до каменной твёрдости. Двенадцать штук хватит. Кроме того — мешочек грубой муки и комок свиного сала, завёрнутый в тряпицу. Во второй лавке, чуть выше по склону — сухари. Мешок ржаных, прокалённых до хруста — такие не плесневеют неделями. Там же нашлась связка сушёного лука и горсть каменной соли, завязанная в холщовый узелок. В третьей — у перекрёстка, где старуха торговала из окна первого этажа — купил две фляги. Одну наполнил водой из общественного колодца на площади, вторую оставил пустой.

Сумка потяжелела и приятно оттянула плечо. Я затянул горловину, проверил ремень. Всё на месте.

Дождь накрапывал. Сукно куртки потемнело от влаги, но ворсистая подкладка держала тепло. Ботинки не скользили на мокром камне- подошва цеплялась надёжно.

Рассвет давно прошёл. Город жил обычной жизнью — молоты стучали, грузчики тащили уголь, где-то ниже кричали чайки. Серое небо висело над крышами плотной крышкой. Ни одного просвета.

Где Брок? Он ушёл ещё до рассвета, обещал вернуться. Сколько прошло — два часа? Два с половиной?

И Алекс. Сказал принесёт порошки к полудню. До полудня ещё есть время, но если я не буду у «Дома Путника», как он меня найдёт?

Нужно вернуться. Не внутрь, а снаружи. Наблюдать и ждать.

Я свернул к «Дому Путника» со стороны верхнего переулка и замер.

У входа стояли люди.

Четверо. Трое уже шли к двери, четвёртый замешкался на пороге, придерживая створку. Тёмные плащи с капюшонами, под которыми угадывались стёганые куртки казённого покроя. На поясе у четвёртого — короткий меч в простых ножнах. Лица я не разглядел — далеко, да и капюшон мешал. Но выправка говорила сама за себя. Это люди при должности, при оружии и приказе.

Я качнулся назад и шагнул за угол дома. Прижался лопатками к мокрому базальту. Сумка упёрлась в стену, вяленая рыба хрустнула внутри.

Дождь стучал по камню. Сердце ровно и спокойно.

Осторожно выглянул.

Четвёртый уже зашёл внутрь. Дверь закрылась. Но через несколько секунд она снова отворилась, и двое вышли обратно. Встали по сторонам входа, скрестив руки на груди. Караул.

Значит, так. Пришли за мной или за камнем, или за тем и другим.

Лоренцо?

Или сами нашли. Причин могло быть десять, и гадать смысла не имело.

Я отступил глубже в переулок, прошёл вдоль стены и присел за низкой повозкой, гружёной пустыми бочками. Отсюда просматривался вход в «Дом Путника» — косо, через щель между бочками, но достаточно.

Стиснул зубы. Ульф — великан, которого трудно не заметить, но который умеет быть тихим, когда нужно. И который знает одно: «Кай хороший. Ничего не знаю». Этого хватит. Ульф не скажет лишнего, даже если будут давить, потому что для него лишнего просто нет. Есть «Кай хороший», и всё остальное — пустой звук.

Ждал.

Минуты тянулись. Дождь моросил. Вода скапливалась в выемках мостовой, и по ней расходились мелкие круги. Двое у двери стояли неподвижно, изредка переговариваясь — слов я не различал. Из дома никто больше не выходил.

Десять минут.

Движение в дальнем конце улицы. Знакомая фигура — коренастая, невысокая, с развалистой походкой, по которой я узнал бы Брока и в метель, и в толпе. Седые волосы мокли под дождём, усы свисали по углам рта. Охотник шагал к «Дому Путника» уверенно, не оглядываясь.