Тишина. Молоты за стеной.

Лоренцо потёр переносицу двумя пальцами.

— Это не повод бросать всё, Кай. Неприятно — согласен. Гадко — да. Но ты сам видел, как работает мир. Думал, на Иль-Ферро по-другому?

— Думал может быть.

— И обжёгся.

— Скорее убедился в том, что уже знал.

Лоренцо опустил руку. Посмотрел на меня, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Личную и старую.

— Испытания сейчас приостановлены, — сказал он тише. — Война. Совету не до набора. Но то, что ты не явился в Цитадель… Это не мелочь, Кай. Гильдмастера расценивают это как дерзость или бегство.

— Понимаю.

— Понимаешь?

— Понимаю.

Повисло молчание.

Я посмотрел на Лоренцо прямо.

— Послушай. Ты помог мне. Без тебя я бы не попал на остров, не прошёл через шторм, не восстановил каналы. Всё это — правда, и я верну этот долг. Но вернуть его так, как тебе хотелось бы — через клеймо Гильдии, через мою печать на твоём отчёте перед Советом — я не смогу. Это нужно принять.

Лоренцо стоял неподвижно. Лицо застыло. Только пальцы правой руки чуть подрагивали у бедра — единственный признак того, как сильно он сейчас себя сдерживает.

— И что ты собираешься делать? — спросил он.

— Не могу сказать.

Лоренцо закрыл глаза. Открыл. Вздохнул длинно и медленно, выпуская остатки жара через ноздри.

— Ладно. — Голос стал глуше. — Хорошо. Ты взрослый человек, Кай. Давить на тебя не стану, обещал — значит обещал.

Он помолчал.

— Но знай — этот выбор может закрыть двери, которые больше никогда не откроются. Гильдия не прощает тех, кто ушёл, взяв с собой то, что она считает своим.

— Знаю. И тем не менее — мой выбор.

Лоренцо постоял ещё мгновение, потом тяжело опустился на стул. Дерево скрипнуло. Он положил руки на колени, уставился в пол.

Молотки стучали. Свет в щели ставен стал ярче — солнце поднималось.

— Ты уезжаешь с острова? — спросил он, не поднимая головы.

— Не могу сказать. Но я вернусь. Скоро.

Лоренцо поднял глаза.

— Совет не оставит это без последствий. За камень придётся ответить. Нельзя обвести Гильдию вокруг пальца и думать, что это сойдёт с рук.

Я усмехнулся.

— Как показала практика, Лоренцо, обвести можно. Если бы я не наткнулся на тех двоих в штольнях, никто бы о них и не узнал. А может, кто-то и знал. Может, так и было задумано. Своим — всё, чужим — правила.

Я качнул головой.

— У меня были представления о гильдиях, Лоренцо. О баронствах, о кланах. Были когда-то. Что это — про мастерство, про общее дело, про честь ремесла. Знаешь, когда они рассыпались? Не здесь. Давно. Любая организация, которая достаточно долго стоит на одном месте, начинает думать только об одном — как удержать то, что имеет, и приумножить. Какими бы чистыми ни были намерения тех, кто её строил.

Лоренцо слушал молча. Не кивал, не спорил. Что-то менялось в его лице медленно, как тень от облака ползёт по склону горы.

— Обещай мне одну вещь, — сказал он наконец.

— Зависит от вещи.

— Что вернёшься. Я поговорю с Советом, попробую сгладить. Мне поверят или нет — это другой разговор, но попробую. Обещай, что вернёшься.

Я посмотрел ему в глаза. Багровые отсветы рунной татуировки на его предплечье мерцали сквозь ткань манжеты. Усталый человек, который поставил на меня всё, что у него оставалось. И которого я сейчас подвёл.

— Я вернусь, Лоренцо.

Он посмотрел на меня долго. Искал что-то — ложь, сомнение или трещину.

Кивнул и поднялся.

— Больше мне нечего сказать.

Пошёл к двери. Остановился на пороге, обернулся. Хотел что-то добавить — я видел, как дрогнули губы. Передумал. Вышел. Дверь закрылась мягко.

Шаги по коридору. Скрип лестницы. Тишина.

Я стоял, глядя на закрытую дверь.

Сдаст?

Вопрос лёг на язык привычно, как привкус железа после долгой работы у горна. Лоренцо — человек чести, но Лоренцо — человек, которому нужно вернуться к Великому Горну. Это его цель, его мечта, его последний огонь. И я только что выбил из-под этого огня опору.

Что сделает отчаявшийся мастер, когда единственный слиток, на который он рассчитывал, выскальзывает из клещей?

Может сдать, может промолчать, может пойти в Совет и сказать: «Я не знаю, где он». А может сказать: «Он в 'Доме Путника", комната на втором этаже, замок щёлкает громко».

Доверять стало трудно. Не потому что люди плохие, а потому что у каждого свой горн, и каждый кормит его тем топливом, которое есть под рукой.

Повернулся к Ульфу.

Великан сидел неподвижно и смотрел на меня ясными глазами.

— Мне нужно спуститься к Гриппу, — сказал я негромко. — За деньгами. Посиди пока здесь.

Ульф кивнул.

Лестница скрипела под ногами. Внизу пахло воском, кислым вином и старым деревом — запах «Дома Путника», к которому я уже привык за эти дни.

Грипп сидел за стойкой. В такую рань старик уже бодрствовал. Перед ним стояла глиняная кружка с чем-то дымящимся, и пергаментные пальцы обхватывали её так бережно, словно это было единственное тёплое место во всём каменном городе.

Услышав шаги, он поднял голову. Глаза блеснули.

— Ранняя пташка, — проскрипел Грипп. — Или поздняя сова — кто тебя разберёт.

Я положил на стойку квитанцию. Плотный пергамент с оттиском его собственной печати.

Грипп взял бумагу, поднёс к глазам, повертел. Хмыкнул.

— Всё забираешь?

— Всё.

Старик поднялся, кряхтя, и ушёл куда-то за стойку. Загремел чем-то в подсобке — звякнул металл, проскрежетал засов. Через минуту вернулся с кожаным мешочком.

— Считай.

Я развязал шнурок. Пять золотых монет лежали на дне, и еще серебрянные около сорока — тяжёлые, тускло блестящие. Пересчитал. Всё на месте.

— Порядок.

Грипп забрал квитанцию, разорвал надвое и бросил обрывки в жаровню у стойки. Пергамент вспыхнул, скрутился и почернел.

— Бывай, парень. — Старик снова обхватил кружку. — Надеюсь, ты из тех, кто уходит на своих ногах.

Я кивнул и поднялся обратно.

Ульф сидел на том же месте.

Я сел рядом. Достал из мешочка одну золотую монету и положил ему на ладонь.

Великан посмотрел на золото, потом на меня.

— Послушай, старина. Мне придётся уйти. На сколько — пока не знаю. Может три дня, может неделю. Всякое может случиться.

Ульф молчал. Пальцы сомкнулись вокруг монеты мягко и осторожно, как вокруг живой птицы.

— Держись рядом с Броком и Алексом — они знают, что делать. Если кто-нибудь спросит, где я…

Я посмотрел ему в глаза.

— Ты ничего не знаешь. Просто — Кай хороший. И всё. Понял?

Ульф кивнул медленно и тяжело — золотой зажал в кулаке.

— Кай вернётся, — сказал он тихо. Бас прокатился по комнате.

— Вернусь.

Я поднялся. Оставаться здесь дольше нельзя. Лоренцо знает, где я. Сдаст, не сдаст — гадать можно до вечера, только толку от этого никакого. Нужно двигаться.

Натянул рубаху Алекса — тесноватую, пахнущую травами и чужим потом — сунул мешочек с деньгами за пояс, рядом с камнем. Надел ботинки, изрядно побитые в кишках вулкана.

— Пора, Ульф.

Великан встал. Шагнул ко мне, и его огромная ладонь легла мне на плечо. Сжал коротко и отпустил.

Я вышел.

Утро на Ферро-Акудо встретило меня низким серым небом и запахом серы. Влажный ветер тянул с моря, облизывая чёрные базальтовые стены домов. Улица была полупустой — только двое грузчиков волокли мешки с углём к нижним ярусам, да тощий кот драл когтями дверной косяк напротив.

Молоты стучали. Всегда стучали.

Я шёл быстро, но без суеты. Рубаха Алекса — единственная одежда сверху, если не считать рваных штанов из грубого сукна и побитых ботиной. Выглядел я, надо думать, как портовый оборванец после неудачной ночи, и это хорошо — на оборванцев здесь не сильно смотрят.

Но одежда нужна. Всё, что у меня было — осталось в Цитадели. Туда я вернуться не мог.

Ферро-Акудо просыпался ярус за ярусом. Нижние кварталы уже гудели — рыбный рынок у причалов выплёвывал крики торговцев, и запах свежей рыбы мешался с угольной гарью. Средний ярус был тише. Здесь жили мастеровые: узкие улочки, тёмные фасады, вывески из кованого железа над каждой третьей дверью.