Марко молчал, хлопал глазами, растеряв весь запал.

— Но твой отец, — продолжил я мягче, сбавляя давление, — в отличие от тебя, действительно мне помог. Он принял меня пять лет назад, дал кров, не задавал лишних вопросов, когда мы пришли сюда беженцами.

Я выдержал паузу, давая словам впитаться.

— Так что я помогу твоему отцу. Не потому, что ты просишь — ты просишь по-хамски и глупо. А потому, что я уважаю Бартоло и не хочу, чтобы на его имя легла тень из-за твоей трусости и слабости Тито.

Марко сглотнул, злость сменилась растерянностью. Он понял, что проиграл этот разговор, но получил то, что хотел.

— Но это будет один раз, — отрезал я, глядя ему в глаза. — Один. Кузнец и другой кузнец — это конкуренты. Не важно, в петле один из них или на троне. Я сделаю цепь, но ты запомнишь этот разговор.

Марко медленно кивнул — выглядел так, словно его только что окунули головой в бочку с ледяной водой.

— Присылай людей, — бросил я. — Пусть несут железо ко мне. Я буду в кузне.

— Да… — голос Марко дрогнул. — Хорошо. Через час.

Он развернулся и почти бегом направился к освещённой части улицы, прочь от меня и от разговора, в котором он наверняка почувствовал себя маленьким мальчиком.

Я остался один у стены, увитой плющом.

Повернулся к окну дома Норы — за мутным стеклом двигались тени. Алекс там — работал, боролся за жизнь человека, который его ненавидел. Я не стал стучать, не сейчас — ему нужна тишина и концентрация.

Посмотрел на ночное небо, усыпанное мириадами звёзд, таких ярких, какие бывают только на юге.

«Алекс не сдался, — подумал я. — Значит, и я не должен».

Мысль пришла внезапно, как удар молота по раскалённой заготовке. Все эти годы обманывал себя, говоря, что мне достаточно того, что есть. Что мирная жизнь, простые крючки — это и есть счастье.

Ложь.

Я кузнец, но и практик. Чувствую этот мир через поток Ци, через жар Внутреннего Горна, через дыхание металла. И жить наполовину — это всё равно, что ковать одной рукой.

Мне нужен практик, восстанавливающий каналы, мне нужен мастер стадии Пробуждения — это не просто возможность, о которой говорил Брок — это потребность.

Я хочу вернуть силу — хочу, чтобы мой Горн снова ревел в животе, плавя реальность.

Опустил взгляд на тёмную бухту. Где-то там, в глубине, спал Левиафан. И вдруг понял, что ответ на вопрос Брока уже готов.

— Да, — прошептал в темноту. — Да.

Это «да» не для Брока и не для золота — это «да» для меня самого.

У двери Норы, сбившись в тесный кружок, стояли трое старейшин — курили глиняные трубки, выпуская в ночной воздух кольца дыма, смешивающегося с ароматом розмарина.

— … мельчает народ, говорю тебе, — донёсся шёпот старого Гвидо — бывшего шкипера, который, по слухам, ещё помнил времена до Пакта. — Сначала Тито сдулся, как рыбный пузырь. Теперь вот северянина на его место прочат.

— И не говори, — поддакнул второй — горбатый старик, опирающийся на сучковатую палку. — Альдорийцы лезут изо всех щелей, как тараканы на кухню. Того и гляди, Вольные Земли только на карте вольными останутся. Жрут нас изнутри, а мы и рады…

— Чужаки, — сплюнул третий. — Всё беды от чужаков. Своих мастеров не бережём, а пришлым кланяемся.

Я вышел из тени плюща в круг света. Разговор оборвался мгновенно — старики замолчали, но не отвели взглядов. Гвидо смотрел прямо, взором, в котором не было ни страха, ни уважения — лишь вековая неприязнь к тому, кто не родился на этих камнях.

Кивнул им — коротко, без вызова.

— Доброй ночи.

Гвидо лишь пыхнул трубкой, выпуская облако дыма мне под ноги. Другой старик отвернулся, сплюнув в пыль.

Меня это не задело. Я знал правду этих людей, старейшин: ты можешь прожить здесь хоть пятьдесят лет, вытащить всех их детей из шторма и перековать всё железо в округе, но для них навсегда останешься «тем, с Севера». Чужаком. Это их закон, защита от переменчивого мира, и я не собирался его оспаривать. Сейчас не до борьбы за признание.

Обогнув стражей традиций, поднялся на крыльцо и постучал. Дверь отворилась почти сразу, словно Нора ждала по ту сторону.

Травница выглядела так, будто провела в бою неделю. Седые волосы, обычно собранные узел, выбились прядями, падая на лоб. В глазах, всегда колючих и ясных, стояла пелена усталости. На переднике темнели бурые пятна — то ли кровь, то ли травяные настои.

Из-за её спины пахнуло камфарой, пережжённой полынью и сладковато-гнилостным — болезнью.

— Кай? — она моргнула, фокусируя взгляд. Голос был хриплым. — Ты чего здесь? Случилось что?

— Вечер добрый, Нора, — сказал тихо. — Мне нужен Ульф.

Старуха устало прислонилась плечом к косяку, вытирая руки тряпкой.

— Ульф… Да, он здесь. Сидит в углу, как привязанный — не выгонишь. — Она помолчала, оценивающе глядя на меня. — Зайти не хочешь? Алекс только-только закончил. Стабилизировал дурня нашего. Дышит ровно, хрипы ушли. Рыжий твой чудо сотворил, не иначе. Я думала, всё — отпевать будем.

В голосе прозвучало неподдельное уважение, смешанное с облегчением.

Я покачал головой.

— Нет, Нора. Ни к чему. Мне сейчас не до гостей. Просто позови Ульфа.

Травница всмотрелась в моё лицо. Она была умной женщиной — слишком умной для простой деревенской повитухи. Кивнула, не задавая лишних вопросов.

— Ладно. Жди.

Исчезла в глубине дома. Дверь осталась приоткрытой, и я увидел полосу жёлтого света на полу, пляшущие тени и край одеяла за занавеской, где, вероятно, лежал Тито. Алекса видно не было.

Через минуту в проёме появился Ульф, пригнулся, чтобы не удариться головой о притолоку. Гигант обернулся назад, вглубь комнаты.

— Тито! — прогудел тот— Ульф желает здоровья! Тито, выздоравливай! Рыбка на тумбочке! Плыви к здоровью, Тито!

Из-за занавески не донеслось ни звука. Нора, возникшая за плечом великана, махнула рукой: «Иди уже, иди».

Ульф выбрался на улицу, распрямился во весь рост и вдохнул. Увидев меня, расплылся в улыбке, но тут же погасил её, видимо, вспомнив, где мы находимся. Старейшины у стены проводили осуждающими взглядами, но промолчали.

Мы отошли от дома, углубившись в тень оливковой рощицы.

— Кай здесь, — констатировал Ульф, шагая рядом. — Кай не зашёл к Тито. Почему?

— У нас есть дело, Ульф, — сказал я, не сбавляя шага. — Срочное. Сейчас идём в кузню. Сегодня ночью придётся поработать.

Ульф озадаченно нахмурил брови.

— Ночью? — переспросил он. — Ночь для сна. Ульф устал. Кай устал.

— Знаю, но это не ждёт. — Я посмотрел на него. — Мы будем делать цепь для колодца, которую не доделал Тито.

В глазах великана мелькнуло понимание- он кивнул серьезно.

— А-а… Цепь. Тито без воды плохо лечить. Нора ругалась. Тряпки стирать нечем, пить нечего. Тито сам виноват, но Тито жалко.

Ирония ситуации была горькой — старый кузнец провалил заказ, и теперь вся деревня, включая лекарей, спасающих его же жизнь, страдала от отсутствия воды.

— Именно, — подтвердил я. — Но послушай меня внимательно, Ульф.

Я остановился и развернулся к нему.

— Это очень важно. Никто. Слышишь? Никто в деревне не должен знать, что эту цепь сделали мы.

Ульф моргнул.

— Почему? Кай сделал — Кай молодец.

— Нет, — твёрдо сказал я. — Все должны думать, что это Тито успел доделать работу перед тем, как… заболел. Мы сделаем её, отдадим людям Марко, и забудем. Для всех — это работа Тито. Ты меня понял? Никогда и никому не говори, что именно мы били молотом этой ночью.

Парень задумался. Мысли ворочались в его голове тяжело — наконец, лицо просветлело, озарившись радостью.

— О! — выдохнул он. — Кай добрый! Кай очень добрый! Кай помогает Тито, чтоб Тито не ругали!

Он попытался хлопнуть меня по плечу, но я уклонился.

— Это не доброта, Ульф, — возразил сухо. — И не жалость. Это сделка. Баш на баш. Мы помогаем старосте прикрыть задницу, а он… скажем так, будет нам должен. Взаимопомощь — ничего личного.