— Да хоть начни! — не унималась она. — А то пока этот очухается, мы тут все от жажды передохнем!

Я посмотрел на неё, потом на остальных. В глазах — усталость и надежда. Для них всё просто: старое сломалось, потому что мастер был плохой. Новое должно быть хорошим, потому что новый мастер — хороший.

Староста Бартоло, видимо, хотел как лучше — дать Тито шанс, поддержать старого друга заказом, чтобы тот почувствовал себя нужным. А вышло, что этим доверием он только ускорил его падение. Тито, видимо, понял, что не справляется, запил от страха подвести, и в итоге подвёл всех куда страшнее, чем просто сорванным сроком.

— Я поговорю со старостой, но обещать ничего не буду. Тут порядок нужен. Нельзя просто так за чужой заказ браться.

Джина фыркнула, но отступила.

— Поговори, поговори. Только скажи ему, что если к утру воды не будет, мы к его дому с этими вёдрами придём и греметь будем, пока у него голова не лопнет. Мы назначим собрание! Бартоло ещё свое получит! Нового старосту избирать будем!

Я кивнул и отошёл в тень, оставляя их ворчать у колодца.

Эта сломанная цепь была как символ. Старый мир бухты, державшийся на традициях и уважении к сединам, прогнил и лопнул, и теперь они хотели, чтобы я, чужак с Севера, сковал им новый мир, который не ржавеет.

Я огляделся по сторонам, ища глазами знакомую рыжую макушку — Алекса здесь не было. На площади вообще было мало мужчин.

Где же он? Он редко спускается в саму деревню — не любит людских взглядов. Если его нет в хижине, есть только одно место, куда он мог пойти.

Нора, травница, живущяя на отшибе, у которой отлёживался незадачливый самоубийца Тито. Алекс уважал Нору, иногда обменивался с ней травами. Если кто и знал, где пропадает мой лекарь, то это она. А может, он прямо там, помогает ей? Вряд ли, насколько я понял, там ничего серьезного — ногу ушиб, да шею натер.

Ноги повернули в сторону окраины, к дому, увитому плющом. Если Алекс там — значит, ещё не бросил ремесло, а если не бросил ремесло… значит, есть шанс, что он не бросил и меня.

Дом Норы стоял на краю деревни, где улицы теряли очертания и растворялись в зарослях кустарника и дикого винограда. В сгустившихся сумерках хижина, увитая плющом, выглядела как мохнатый зверь, припавший к земле. Из единственного окна, похожего на жёлтый глаз, лился свет лампы.

Даже с тропинки чувствовал аромат сушёной мяты и камфары. У двери толпились люди.

Я замедлил шаг, вглядываясь в лица — это не шумные бабы с вёдрами, а «тяжёлая артиллерия» Бухты — трое старейшин, бывшие шкиперы и рулевые, чьи лица напоминали кору. Они стояли молча, скрестив руки на груди.

Чуть в стороне от стариков, нервно постукивая каблуком сапога по камню, стоял Марко. Сын старосты выглядел напряжённым — плечи сутулые, челюсти сжаты. Он первым заметил меня, выходящего из тени, и в глазах метнулось что-то похожее на облегчение, смешанное с досадой.

Я кивнул старикам, но подошёл прямо к Марко.

— Как он? — спросил тихо, кивнув на светящееся окно.

Марко покачал головой.

— Хуже, чем думали, — выдохнул парень, косясь на дверь. — Нора говорит, что внутри что-то гниёт. То ли горло себе передавил, когда падал, то ли хрящи раздробил… Дышит со свистом, лицо синее. Плохо, Кай. Очень плохо.

Он помолчал и добавил совсем тихо:

— Рыжий твой там с Норой, пытаются что-то сделать.

Почувствовал, как внутри кольнула совесть. Не вина — нет, я не толкал Тито в петлю. И всё же, главная новость была хорошей: Алекс здесь и работает. Спасает жизнь старому завистливому дураку, который полгода назад орал, что Алекс травит его коз.

— Значит, справятся, — сказал ровно. — Алекс знает своё дело.

Марко вдруг схватил меня за локоть — хватка была жёсткой, не дружеской.

— Отойдём, — бросил парень и потянул за угол дома.

Я позволил себя увести, хотя внутри шевельнулось раздражение. Марко всегда был себе на уме — правильный, серьёзный, будущий староста, но в нём не было той морской широты, что у отца. Бартоло был как скала, о которую разбиваются волны. Марко был как риф — острый и скрытый под водой.

Мы остановились там, где нас не могли услышать старики. Марко отпустил руку и встал напротив, уперев руки в бока.

— Слушай, Кай, — начал тот. — Знаю, мы с тобой не особо ладим. Ты сам по себе, я сам по себе. Но сейчас вопрос стоит ребром. Помоги мне — я помогу тебе.

Я прислонился плечом к стене дома и скрестил руки на груди.

— Слушаю.

— Ты был у колодца? Видел баб? — Марко говорил быстро, глотая окончания слов. — Отец совершил ошибку — доверил Тито заказ на цепь. Хотел как лучше, по-людски — поддержать старика, дать ему заработать, чтобы тот духом не пал. Глупо, конечно, но отец у меня сентиментальный стал к старости.

Он скривился.

— А теперь представь, что будет? Что из-за жалости старосты мы все остались без воды? Что он рискнул благополучием всей Бухты ради пьяницы? Это удар по репутации, Кай. Старейшины и так косо смотрят. Если Тито помрёт, не доделав работу — отца сожрут.

Я молчал, ожидая главного. Марко перевёл дух и выпалил:

— Цепь лежит у Тито в кузне. Он начал её, но там… одно название. Я хочу, чтобы ты её доделал.

Парень шагнул ближе, понизив голос до шёпота:

— Кузня открыта. Пришлю надёжных мужиков, перетащим всё к тебе на уступ ночью. Тихо. Никто не увидит. Ты доделаешь работу — быстро, сегодня же. А утром повесим её на колодец и скажем, что Тито успел закончить перед тем, как… ну, ты понял. Что честь мастера спасена, и долг перед деревней он выполнил.

Я посмотрел на Марко внимательнее — в глазах читался холодный расчёт. Ему плевать на честь Тито, ему нужно прикрыть спину отца и, что важнее, свою собственную, как будущего наследника власти.

— Какая моя выгода, Марко? — спросил прямо. — Ты предлагаешь мне сделать работу, потратить уголь, силы и время, но при этом сделать это так, чтобы все думали, будто это работа другого мастера — того самого, который поливал меня грязью три года. О таком меня ещё никто не просил.

Марко прищурился — наверное, ожидал торга, но другого рода. Он подошёл вплотную, и я почувствовал запах прокисшего вина от одежды.

— Выгода? — процедил тот сквозь зубы. — А ты подумай, Кай. Из-за кого старик в петлю полез? Кто у него хлеб отнял? Кто пришёл сюда чужаком и всё под себя подмял?

Внутри что-то щёлкнуло. Холодная ярость — привычная спутница моей прошлой жизни, подняла голову. Парень решил сыграть на чувстве вины. Глупо.

— Если ты думаешь, Марко, что такой дешёвой манипуляцией заставишь меня почувствовать укол совести — ты идиот, — сказал я тихо. Голос не изменился, но Марко отшатнулся, словно я его ударил. — Я ни у кого ничего не отнимал — просто трудился. И это не сработает.

Марко сжал кулаки, лицо пошло красными пятнами.

— Ладно… — прошипел мне. — Ладно, ты гордый. Но я буду старостой, Кай. Отец не вечен. И когда я займу его место — тебе придётся со мной считаться. А иначе… ты понимаешь. Жизни тебе в этой деревне не будет — налоги подниму, уголь перекрою, людей настрою. Думай, кузнец.

Смотрел на него и не чувствовал страха, только усталость от человеческой глупости. Отлепился от стены и сделал шаг вперёд, вынуждая Марко отступить. Мы стояли нос к носу. Я чуть выше, но дело не в росте — дело в том, что я видел смерть, а он — только свои амбиции.

— Марко, — произнёс, и в голосе зазвучало железо, что я ковал каждый день. — Ты слишком много на себя берёшь.

Парень попытался что-то возразить, но я не дал.

— Ты не достиг ничего собственными руками. Ты собираешься взять должность старосты просто потому, что твой отец — староста. И теперь стоишь тут и ведёшь себя как заносчивый глупец. Думаешь, меня можно запугать тем, что ты «не дашь мне жизни»?

Я усмехнулся.

— Оглянись. Все в этой деревне хотят мои крючки, мои ножи, мои скобы. Пять лет я здесь — уже стал своим, нравится тебе это или нет. Твоя речь или твоё отношение уже ни на что не повлияют. Люди пойдут ко мне, потому что я делаю работу хорошо. А не потому, что ты им разрешишь.