Верни. Встань. Голос один, а тянет он в две стороны сразу: отпусти его в море и займи его место. Как можно сделать и то, и другое? Чего ты от меня хочешь? Что из этого правда?

Верни.

Встань.

Меня разрывало надвое, а голос был один. Может, он сам не замечал, что говорит двумя ртами. А может, замечал, и его это нисколько не беспокоило.

Следующий толчок пришёл из Костного Очага, из самой середины груди.

Круг стихий повернулся к Ядру сам, помимо моей воли, и потянулся к пустому месту, где не хватало Воды, так сильно, что у меня перехватило дыхание и потемнело в глазах. Все мои стихии, а вместе с ними и чужие зачатки с кладбищенской дороги, разом качнулись в одну сторону, к маленькой светлой капле в глубине.

Где-то очень далеко, сквозь гул, я услышал, как Мариус сделал шаг.

Шаги тяжело ступали на камень где-то сбоку и с каждым разом звучали ближе, а сама комната пропала вместе с Мариусом и стеной, у которой я только что сидел с доской на коленях.

Видел я только темноту и жгуты, которые были прозрачные и уходили сквозь темноту во все стороны, пересекались и снова сходились так далеко, что от попытки проследить хоть один у меня начинала кружиться голова. Если у меня здесь вообще была голова.

Встань.

Голос пришёл, как и раньше, ниоткуда и сразу отовсюду. Я знал его уже хорошо, наверное, даже слишком хорошо.

Верни.

Голос был тот же. Я успел только подумать, что он опять тянет в две стороны, как пришло третье слово.

Коснись.

А следом, тем же ровным, почти ласковым тоном, каким просят подать кружку воды:

Убей.

Я замер, если можно замереть там, где не на что опереться. Кого убить? Ядро? Короля? Мариуса, который идёт за мной? Голос не уточнял. Говорил он одним голосом, но каждое слово тянуло в свою сторону, и удержать их в голове вместе у меня не получалось. Вернуть Слезу морю и коснуться её, чтобы забрать себе. Встать на место зверя и кого-то убить. Ни во что это не складывалось. Чего ты хочешь? Ты сам-то знаешь?

Ответа не было. Шаги стали ближе.

Потом темнота передо мной раздвинулась, и я увидел Ядро.

Кроме него, я больше ничего не видел. Под голубой оболочкой ходило серебро, а в самой середине светилась маленькая капля, а меня тянуло к ней всем, что от меня здесь осталось, даже Костный Очаг уже сам повернулся в её сторону.

Я заранее знал, что будет, если я его коснусь. Стоит ладони лечь на голубую корку, и оно хлынет в меня целиком, а остановить это потом не сможет ни один человек, включая меня самого.

И я пошёл.

Я видел себя со стороны и одновременно изнутри. Вот я поднимаюсь с пола у стены и иду, до чаши два метра, потом метр, а рука уже поднимается сама, а пальцы раскрываются над голубым. Сбоку мелькнуло что-то серое: Мариус схватил меня за плечо и за ворот так, что затрещала ткань, затем он рванул назад со всей силой Пробуждения, отчего у меня что-то хрустнуло в ключице.

Однако Ядро держало крепче.

Ладонь легла на корку. Корка оказалась совсем тёплой, хотя столько времени пролежала во льду. Потом оно пошло в меня. Вода текла по руке в Нижний Котёл, её было столько, что меридианы гудели, а ладонь прилипла к Ядру, как железо липнет к магниту, а оторвать её я не смог бы, даже если захотел.

Мариус ударил меня в бок, потом между лопаток, туда, где у практика сходятся каналы. Обычного человека такой удар разорвал бы надвое, а меня только качнуло. Огонь вышел из меня сам, обнял плечи, руки и загудел. Мариус отдёрнул руку и тут же вцепился снова.

Вода шла, а огонь шёл ей навстречу.

Друг друга они не гасили. Я не хотел, чтобы Ядро погибло, честно не хотел. Мне просто нужно было оказаться здесь, рядом с ним. И вдруг я понял, что меня тянуло к нему всю жизнь, обе мои жизни, задолго до того, как я узнал, что оно есть.

Потому что однажды я уже горел.

Я увидел детскую в дыму и жёлтый отсвет пламени на потолке, который уже прогибался. Маска запотела изнутри, в ушах стоял крик Сани: «Димон, балка!» Чёрный брус летит сверху, а я горю в своей боёвке, которая должна была меня от этого защитить.

Потом сразу затхлая вода. Она забивает нос и рот, кто-то держит меня за шиворот и окунает в бочку, а сквозь воду доносится злой голос Гуннара: «Напросился, щенок⁈»

Огонь и вода. Там, между двумя жизнями, они смешались за одно мгновение, и это мгновение длилось целую вечность. Наверное, я так из него до конца и не выбрался. Может, поэтому меня сюда и вело. Огонь у меня уже был, а Воды кругу недоставало.

И в то же самое время я стоял у стены.

Просто стоял, рука висела вдоль тела, угольная палочка лежала у стока, а Мариус замер в полушаге и смотрел на меня. Это я видел так же ясно, как себя у чаши, в огне, с ладонью на голубой корке. Две комнаты, одинаковые до последней капли со льда. В одной я горел, а в другой стоял.

Как это может быть? Который из них я?

Тогда до меня начало доходить, что происходит с голосом. Он ведь не путался. «Встань» он говорил там, где я коснулся. «Верни» — там, где я остался у стены. Каждое слово было сказано в своё «потом», в отдельную жизнь, которая только начинала расходиться от этой минуты. А я стоял в той самой точке, откуда они расходились, и слышал их все сразу. Встань и иди. Встань и верни. Одна и та же просьба, обращённая к разным мне. «Коснись» звучало там, где я ещё только тянул руку, а «Убей»— где-то дальше, в тех «потом», куда я пока даже не заглядывал.

Над тем, кто горел у Ядра, вспыхнуло ещё ярче. Круг стихий у него в груди замкнулся, вода встала на пустое место, и его рвануло вверх, сквозь девятую ступень. Я чувствовал, как Ци выходит за край его тела и послушно сворачивается обратно. Пробуждение. Мариус упирался ему в грудь обеими руками и не мог сдвинуть ни на сантиметр.

А рядом был совсем другой я.

Двор в частном секторе, крыша полыхает, Саня кричит, что она не выдержит. Я стою у машины с рукавом в руках, а внутрь так и не иду. Через десять минут обрушивается кровля, а ещё через полчаса я сижу на подножке с маской на коленях, а у меня трясутся руки. Мальчика лет пяти выносят потом другие — уже мертвого конечно. Зато я живой, еду домой, и ещё лет десять мне снится дым.

Дальше был Оплот. Утро, я сижу мокрый в грязи у кузни, откуда меня только что вышвырнул Гуннар, а дверь за мной захлопнута. Я помнил, как было на самом деле: подумал, что кузня — единственное, за что можно зацепиться в чужом мире, чтобы просто выжить, и постучал. Этот я не стучит. Он поднимается, долго смотрит на дверь и переходит дорогу прямо через лужу, к мастерской, откуда пахнет свежей стружкой. Спрашивает у какой-то женщины кусок хлеба, потом спрашивает, нет ли работы. На порог выходит рыжебородый Свен, вытирает руки о фартук и разглядывает мокрого мальчишку.

— Ну, заходи, — гудит он басом. — Метлу держать умеешь?

Потом Иль-Ферро. В жаровне горит белое пламя, плиты под ногами дрожат от Горнов, а у жаровни сидит старик в белом фартуке. Не сразу я понял, что этот сутулый старик с руками в старых рубцах от ожогов и есть я. Каганат приходил дважды, и оба раза остров выстоял, стук молотов в Ферро-Акудо так и не прекратился. Я уже лет сорок Грандмастер, молодые мастера кланяются мне в коридорах, а когда я сам в последний раз стоял у наковальни, я не помню.

Потом Бухта. Сушильни горят, ветер гонит пламя вверх по склону, я стою у колодца с молотом рядом с Тито, а напротив люди в королевских цветах. Я дерусь долго. Двое падают от моего молота, потом третий, Бартоло что-то кричит, и сразу становится тихо. Я лежу на мокрых камнях у колодца, щекой у цепи, которую мы когда-то ковали с Ульфом, и смотрю, как над «Солёным Молотом» поднимается дым.

Ветвей становилось всё больше.

Из каждой вырастали новые, расходились нитями, и я перестал успевать их разглядывать. Вот та же комната, и в ней стоит медный короб со стеклянными стенками. Сверху по жёлобу бежит вода, Ядро висит в ней на медных кольцах, а серых пятен на нём больше нет. Мы это сделали, и Алекс, кажется, двое суток не спал над своим песком и углём. А рядом другая камера, тесная, глубоко под Серым Домом, в Молчальне. Я сижу там на гнилой соломе, сверху капает, и сколько я тут сижу, уже не помню.