Толчок. Гул на этот раз поднялся мягче, и я услышал это зубами раньше, чем ушами. А пауза после толчка вышла на долю секунды длиннее, будто оно, наконец, смогло выдохнуть до конца.

Рябь инея на ближней к нам стене сдвинулась не так, как раньше. Ровнее, что ли.

За моей спиной кто-то тихо, сдавленно выдохнул. Кажется, Ольх. Мариус убрал руку с пояса, где она снова лежала, и опустил её вдоль тела.

— Оно стало дышать легче, — тихо сказал Ориан. Он стоял, наклонившись над омытым участком, и лицо у него было изумлённое. — Вы слышите? Легче.

Я выпрямился и поставил ковш на край постамента.

— Я могу только предложить, — сказал я, глядя на Ольха. — Решать вам. Но времени мало.

Ольх молчал и смотрел на омытый участок.

— Отвечать будешь ты, — сказал Мариус мне. Потом повернулся к Ольху. — И вы, магистр. Если что-то пойдёт не так.

Ольх облизнул губы, и я видел, как у него дрожит жилка на виске.

— Делайте, — сказал он.

Наверное, ему это стоило больше, чем мне ковш воды.

— Мне понадобятся ваши кладовые, — сказал я. — Медь первым делом. И люди, которые сварят стекло.

— Мастер Наплав, — сказал Ольх, повернувшись к Гедриху. — С этой минуты отвечаете вы. Всё, что мастеру понадобится, должно быть собрано. Ключи от запасов, расходная книга, люди. Ваша подпись, моя печать. Если чего-то нет в Ступах, найдите в городе.

Гедрих побагровел. Я видел, как ему не хочется. И как он понимает, что сказать «нет» сейчас не может.

— Будет сделано, магистр, — сказал он сквозь зубы.

Мальчишка принёс ещё один лист и вторую угольную палочку. Мы с Алексом сели у стены, бок о бок, лист положили на доску между нами. Я писал, Алекс подсказывал. Медь листовая, полосой, столько-то пудов. Бронза для трубок. Песок белый, речной, с отмелей Аргенты, не с Морры, потому что моррский железистый. Поташ. Известь, раковина. Тинкал, сколько найдётся. Камень для плиты на дно, сланец, если есть. Мехи. Уголь, древесный, для жёлоба. Песок для жёлоба, мелкий. Соль. Колодезная вода, бочками, пока не наладим подачу.

Список рос. Алекс писал своим почерком под моим, мелко, называл вещи так, как их здесь называют, и я только кивал.

На середине листа я понял, что сам это не сделаю ни за день, ни за два, сколько ни стой у горна. Это работа на десяток человек, на несколько дворов, и в каждом деле нужен свой мастер.

Я снова обратился к Системе. «Производственная Цепь. Вот всё, что нужно сделать. Разложи. Кто, что, в каком порядке, чтобы как можно быстрее».

[КУЗНЕЧНАЯ МАНУФАКТУРА: ЗАПРОС ПРИНЯТ.]

[Производственная Цепь: построение.]

[Узел 1 — металл (каркас, колыбель, трубки): исполнители — носитель, двор носителя, горн Белых Ступ.]

[Узел 2 — стекло (варка, формование, отжиг): исполнитель — не определён. Требуется мастер стекольного дела.]

[Узел 3 — камень (опорная плита): исполнитель — не определён.]

[Узел 4 — воздух (мехи, трубка, распылитель): исполнители — двор носителя, кожевенный поставщик.]

[Узел 5 — вода (подача, фильтр, сток): исполнитель — носитель №2.]

[Узел 6 — сборка: место — объект хранения.]

[Критический узел: 2. Длительность: не определена.]

Критический узел — стекло. Я и сам так думал.

И вот тогда я снова его услышал.

Ещё в первые минуты у чаши мне чудился в гуле чей-то голос, и я списал его на шум в ушах. Гул был тот же, низкий, отдающийся в зубах, на толчке он поднимался, на выдохе опадал. Только теперь в опадании голос звучал яснее. Кто-то очень далеко говорил, а что именно, я разобрать ещё не мог.

Я тряхнул головой и стал писать дальше.

— Дай-ка, — сказал Гедрих.

Он стоял над нами, протягивая руку к листу. Я отдал.

Он читал долго, водя пальцем по строкам, губами шевелил на каждом слове. Ольх стоял рядом, заглядывал через плечо. Ориан у чаши всё ещё смотрел на омытый участок.

Гедрих дочитал. Поднял голову. Посмотрел на рисунок с той стороны листа, где был короб. Потом на арку. Потом на лестницу за ней.

— А как ты это вниз-то спустишь, мастер? — спросил он.

Я не понял.

— Короб, — сказал Гедрих. — Вот этот. С Ядром внутри. Ну, или без Ядра, если ты его тут собирать хочешь. Ты по лестнице спускался? Видел, какая она?

Видел. Узкая, витая, со стёртыми ступенями. Мы шли по ней друг за другом. На поворотах я плечом задевал стену.

— Ядро сюда на руках спускали, — сказал Гедрих. — Вчетвером, на носилках, обложенное. И то на третьем витке встали, носилки повернуть не могли, наклоняли так, что я думал, уроним. Ободрали стену. — Он постучал пальцем по рисунку. — Носилки хоть наклонить можно. А твой короб с рамой выйдет шире тех носилок, и кантовать его не выйдет: чуть перекосишь раму, стекло в пазах и лопнет. Через виток он не пройдёт, как ни крути.

Я молчал.

— А раз не пройдёт, значит, собирать будешь здесь, — продолжил Гедрих. Говорил он уже медленно, размышляя вслух, и в голосе у него было что-то вроде удовольствия от того, что он нашёл. — Вокруг Ядра. Из частей, которые пролезут на витке. Это раму, ладно, раму можно по уголкам принести и тут склепать. А стекло? Стекло тоже кусками? Матиас тебе листов больше локтя не сделает, он их и не делает, у него круги. Выходит, переплёт, как в окне, куча мелких стёкол, а между ними швы, и каждый шов течёт. А если толстое стекло лить, как ты говорил, на плиту, то его потом остужают. Я у Матиаса видел, как он толстую реторту остужал, в печи, сутки. Сутки, мастер. А то и трое, если большая. Иначе лопнет. — Он помолчал. — У тебя, ты сам сказал, двое суток.

Он вернул мне лист.

Он был прав. Он был совершенно прав, и я этого не увидел, потому что сидел и думал про бор, давление и аквариум с полосатыми рыбками, а про лестницу, по которой сам только что спускался, не подумал ни разу.

Большой лист не пронести, а маленьких будет столько, что швы потекут. Толстое стекло остужают сутками, и за двое суток мы успеем сделать, может быть, одно, если вообще сумеем сделать, если Матиас вообще поверит, что можно лить на плиту, если хватит тинкала, если…

Гул Ядра стал громче.

Я это почувствовал раньше, чем услышал. Голос на выдохе, тот далёкий, вдруг оказался ближе. Разобрать его я всё ещё не мог, зато теперь точно знал, что это слова и что кто-то говорит со мной сквозь воду и голубую корку.

Ладони вспотели. Я вытер их о штанину, угольная палочка выскользнула из пальцев и покатилась по камню к стоку.

— Мастер? — сказал Ольх очень далеко.

Толчок.

И я увидел.

Это было на самом деле, хотя быть этого не могло. Я сидел у стены, а потом стоял на дне. Глубоко, там, куда не доходит свет, в холодной солёной воде, которая давила со всех сторон. Вокруг меня в темноте шли тонкие прозрачные жгуты. Они уходили куда-то вдальнюю темноту, туда, где лежали другие узлы, а надо всем этим стояло громадное и неподвижное, то, что я видел уже дважды.

Я стоял там, где когда-то лежал зверь. В пустом узле. И он принимал меня. Жгуты тянулись ко мне и ложились на ладони, а по ним шла живая густая вода, та самая, которой не хватало моему кругу. Ещё немного, ещё один толчок, и круг замкнётся, и я стану целым.

Под рёбрами шевельнулась тёмная ветвь. Ладони стали горячими.

Выпить всё и сразу. Зачем его спасать, если можно взять? Оно умирает. Через два дня от него останутся серая корка и мёртвая вода. А я могу забрать всё, что в нём живо, прямо сейчас, пока не поздно.

[«Изъятие потока»: цель доступна.]

Верни.

Голос пришёл сверху и со всех сторон сразу, как тогда, в Гостином дворе. Звука не было. Смысл возник внутри, и вместе с ним море, Слеза, уходящая в глубину, в солёную воду, на место, откуда её взяли. Вернуть. Отпустить. Пусть родится заново.

Встань.

Тот же голос. Совершенно тот же. И вместе с этим словом снова пустой узел, снова жгуты, которые тянутся ко мне, снова вода, текущая в мои меридианы.