Ждали молча. Ядро дышало. Я считал толчки. Двенадцать. Тринадцать. Двенадцать.

Мальчишка вернулся, запыхавшись, да протянул Ольху широкую доску с прибитым к ней листом грубой бумаги и угольную палочку в тряпице. Ольх отдал всё мне.

Я сел на то же место у стены, положил доску на колени и начал рисовать.

Рисовал я так, как рисовал бы для себя, то есть по школьному черчению: вид сбоку, рядом разрез и вид сверху. Внутри на подставке лёг овал Ядра, сверху я провёл трубку подачи, а уровень воды отметил пунктиром. Линии шли быстро, рука сама помнила, как это делается.

Закончил, повернул доску к ним.

Ольх смотрел долго, наклоняя голову то влево, то вправо.

— Где тут верх? — спросил он наконец.

— Вот, — показал я.

— А это что? Это то же самое, только с другой стороны?

— Это сверху. Будто смотрите на него с потолка.

— А это?

— Это его… будто разрезали пополам.

Гедрих тоже заглянул через плечо магистра.

— Это бочка или гроб? — спросил он.

Ориан хмыкнул.

И я вдруг вспомнил Кузню Гуннара, первый мой проект, двойные мехи с маховиком. Я тогда тоже нарисовал всё в проекциях, как учили. Гуннар долго вертел бумагу, держа её вверх ногами, а потом сказал, что я рисую так, как пьяный ходит. Пришлось складывать ему на верстаке деревяшки и тряпки и показывать руками, куда что крутится, и только тогда он понял. А когда понял, сам предложил металлические втулки.

Я-то всё и так вижу. Чертёж нужен тем, кто будет это делать, и рисовать его надо для них.

— Подождите, — сказал я.

Перевернул лист. Чистая сторона.

На этот раз я нарисовал короб так, каким его увидит человек, вошедший в камеру, наискосок и чуть сверху. Через стекло видна была подставка с Ядром, сверху на него падала струйка с жёлоба, а снизу шли пузыри, пусть даже я их кружками нарисовал. От слива сбоку я протянул стрелку к стоку.

Потом стрелками, кривыми, жирными, показал, как идёт вода: сверху вниз, вокруг Ядра, к сливу.

А по краю листа отдельно нарисовал части, каждую саму по себе, так, как их будут держать в руках. Дольше всего возился с уголком рамы, пока не стало понятно, куда в него входит стекло.

Повернул.

— А вот это уже понятно, — сказал Ольх.

Гедрих смотрел на лист долго, хмурился, шевелил губами.

— Короб, значит, — сказал он. — Рама медная. Стекло в пазы. Вода сверху, и снизу в сток. Мехами воздух. Понятно. — Он ткнул пальцем в колыбель. — А это что, кольца?

— Кольца, — сказал я. — Медные. По образцу колец ваших, только без скоб. Светлый металл сюда класть нельзя, в нём осовец.

— Хм, — сказал Гедрих. И больше ничего.

— Нет.

Это сказал Мариус.

Все обернулись к нему. Он стоял, как стоял, у постамента, только руки снял с пояса.

— Цена ошибки слишком велика, — сказал он. — Моё дело в том, чтобы Ядро осталось целым. Вы хотите опустить его в воду, в короб, которого нет, из стекла, которого в городе никто не делает, и держать его там, где оно бьёт изнутри. Если короб лопнет, если вода уйдёт, если оно ударится о раму, Ядро пострадает. Корона и Серый Дом не станут спрашивать, кто из вас хотел как лучше.

Он ни разу не повысил голоса, и от этого было ещё тяжелее.

— Господин Мариус, — сказал Ольх. Голос у него снова стал мягким, только теперь эта мягкость, кажется, требовала от него усилий. — Я понимаю, что вы стоите здесь не зря. Но поймите и вы меня. Я лекарь государя. Это мне отвечать за то, чтобы государь жил. Мне, а не вам. И если Ядро умрёт за три дня, умрёт и обряд, а с ним, скорее всего, и государь. Вы прекрасно знаете, я надеюсь, что знаете, что я первым хочу, чтобы государь жил. Мы на одной стороне.

— На одной, — сказал Мариус. — Поэтому не торопитесь. Это нужно проверить. На это нужно время.

— Его нет.

— Тогда кто будет отвечать, если пойдёт не так?

Ольх замолчал.

Я посмотрел на Алекса. Алекс всё это время стоял у чаши, смотрел на свежее пятно и не участвовал в споре. Губы у него шевелились, пальцы правой руки то сжимались, то разжимались. Через связь до меня доходил его поток мыслей, неясный, обрывками: вода… реакция… малый участок… сродство…

И я понял.

Проверить. Мариусу нужно проверить, и мне тоже нужно. Я ведь сам не знаю наверняка, что вода ему поможет. Знаю только строку: «необходимость родственной среды». И то, что зверь жил в море. Это догадка, пусть даже хорошая.

— Вы правы. Это надо проверить. Давайте проверим. Прямо сейчас.

Мариус перевёл на меня бесцветные глаза.

— Всё Ядро в воду я класть не стану, — сказал я. — Мне хватит омыть участок корки. Маленький, с ладонь, тот, что я уже открыл, рядом со свежим пятном. Если ему от воды станет лучше, мы это увидим. Если хуже, тоже увидим, и тогда я больше ни слова не скажу про короб.

— А если хуже станет так, что уже не поправить?

Хороший вопрос. Честный, как у Гедриха.

— Не станет. Это капля воды на корку, которая не первый месяц лежит во льду под осовцем. Хуже, чем ей сделали, я ему за минуту не сделаю.

Мариус молчал.

— И вы будете стоять рядом, — добавил я. — Как здесь стояли. Если я сделаю что-то не то, вы остановите меня раньше, чем я пойму, что начал. Я не знаю, что будет, — сказал я тише. — Это правда. Может, ничего не будет. Но если будет, вы увидите, что я не выдумываю.

Мариус смотрел на меня секунд пять. Потом медленно перевёл взгляд на Ольха.

— Слово магистра, — сказал он.

Ольх долго не отвечал. Потом кивнул.

— Какую воду? — спросил он.

— Прохладную, как в глубине. Из колодца, отстоянную. — Я подумал. — Есть у вас колодец в Ступах?

— Есть. Во внутреннем дворе.

— И соль, — сказал Алекс. Все повернулись к нему. — Он морской. Пусть будет солёная. Немного. Не крепче, чем в море.

Ольх снова сделал знак мальчишке. Тот снова убежал.

На этот раз ждали дольше. Я стоял у чаши, Мариус в полушаге от меня, и мы оба смотрели на Ядро. Толчок. Иней сдвинулся. Толчок. Свежее пятно, кажется, ещё немного расползлось, а может, мне показалось.

Наконец мальчишка вернулся с медным кувшином в обеих руках и мешочком соли под мышкой. За ним спускался ещё один, постарше, с ковшом и полотенцем.

Я взял кувшин, опустил в воду ладонь. Очаг Равновесия ответил: градусов двенадцать, может, тринадцать. Хорошо. Колодезная вода была градусов на десять теплее той, что капала со льда. Алекс развязал мешочек, взял щепоть, вторую, третью, растёр между пальцами над кувшином и помешал рукой, пробуя на язык.

— Так, — сказал он. — Примерно так.

Я поднял глаза на Мариуса.

— Полью вот здесь, — сказал я и показал на открытый участок вокруг свежего пятна, там, где раньше лежала тряпка. — Больше ничего снимать не буду.

Мариус ничего не сказал, но и не остановил.

Оболочка там была тусклой, серебро под ней шло вяло и медленно. Я набрал воды в ковш и полил.

Вода растеклась по голубой корке тонкой плёнкой, стекла по бокам в чашу и смешалась там с талой. Я полил снова, медленно, пока под водой не заблестел участок сантиметров в десять.

Ничего.

Секунда, две, пять. Ничего. Ольх за моей спиной перестал дышать. Мариус стоял неподвижно.

Толчок.

Гул пошёл вверх по костям, иней на стенах дрогнул. Серебро под омытым участком вдруг шевельнулось быстрее. Ненамного, но это было видно даже простыми глазами: течения у края пятна, до того вялые, посветлели и пошли бодрее, а одна светлая полоса подошла к свежему пятну так близко, что почти коснулась его края.

Я взял лампу и опустил её низко, как раньше.

Свежее пятно было на месте, и меньше оно не стало. Зато его мягкий край, который на прошлых толчках расползался по голубому, стал чётким, как край остывшей окалины на поковке. Дальше он не шёл.

Я ждал следующего толчка. Двенадцать секунд. Тринадцать.