Звание подросло, а заметка — наоборот: вдвое короче весенней. Я прочитал её вслух, потому что взвод потребовал.

Газетный Довнар, оказывается, лично вынес из-под огня раненого командира. Это сделал Баранчук под Истрой, и нёс он не командира, а Калужского, и Калужский сидел сейчас рядом со мной. Газетный Довнар лично обнаружил обход противника по ручью. Это сделал Калужский, весной, за что и получил медаль. Газетный Довнар лично доставил донесение под артиллерийским огнём. Это сделала собака.

— Абонент, — уточнил Клюев. — Она.

— Она, — согласился я.

— А вы, выходит, всё сами.

— Выходит, сам.

Абонент, услышав своё имя, подняла голову от лап и посмотрела на меня с лёгким укором — как будто понимала, что у неё увели подвиг.

— Про гуся ничего? — спросил Шилов с надеждой.

— Про гуся ничего.

— Жалко, — Шилов покачал головой. — Гусь бы в армейской газете хорошо смотрелся.

Калужский взял газету, аккуратно вырезал заметку вместе с фотографией и повесил на гвоздь рядом с первой вырезкой. Они висели рядом, и с обеих на нас смотрел Семён.

— Две, — подвёл итог Шилов и сделал на дощечке зарубку.

— Две, — согласился я. — Врут они там, где буквы. А где карточка, там у них всё честно.

Калужский посмотрел на обе вырезки, потом на Абонента, потом на свои ноги.

— Я не в обиде, товарищ сержант, — тихо проговорил он. — Там же не я написан. Там Семён. А Семён меня нёс. Пусть.

Немец пришёл к нам ночью, в середине октября, в три часа.

Вылазка была небольшая: человек восемь, с автоматами и гранатами, без артподготовки. Они проползли по лощине, мимо Прыща, и вышли к нашей траншее у поворота, между Сельсоветом и позициями второй роты. Вышли точно в три.

В три у нас менялись посты.

Я проснулся от гранаты. Одна, вторая. Потом автомат, немецкий, очередью по ходу. Потом наш винтовочный выстрел, крик, мат.

— Взвод! К бою!

Выскочил из блиндажа в главный ход. Темно. В двадцати метрах, у поворота, кто-то дрался: слышно было, как бьют прикладом, как хрипят, как кто-то упал.

Пулемёт тут был бесполезен. В траншее, в темноте, где наши и немцы перемешались на двух метрах, пулемёт стреляет по всем. Здесь работали гранаты, автоматы, лопатки и кулаки.

Рука у меня всё ещё не держала ничего тяжелее ложки. Я вытащил из кобуры наган — Векшин выдал мне его на время, пока ладонь не заживёт, — и побежал к повороту.

Добежать я не успел.

Мимо меня, пригнувшись, промчался Клюев с автоматом, за ним Рахим с лопаткой, за ним Гринюк с ломом. Лом был тот самый, зубцовский, которым он пробивал стены. У поворота Клюев дал короткую очередь поверх бруствера — туда, откуда немцы лезли. Рахим нырнул в темноту, где дрались. Гринюк встал в проходе, заслонив его собой, и поднял лом.

Я остановился. Моё дело в эту минуту было не бежать, а думать.

— Вожатый! — крикнул я. — Звонок!

Вожатый не понял, но ударил в гильзу. Звонок разнёсся по всему ходу. И все, кто был в ходе, по привычке, выработанной за месяц конки, вжались в карманы.

Все, кроме немцев. Немцы остались посреди хода, стоя, растерянные, не понимая, почему русские вдруг исчезли.

— Клюев, вдоль хода!

Клюев дал очередь вдоль траншеи.

Двое немцев упали. Остальные полезли обратно через бруствер. Ещё одного у бруствера достал Рахим. Лопаткой, одним движением, как выворачивают хлипкий куст.

Через пять минут всё было кончено. На дне траншеи лежали трое немцев. Остальные ушли в лощину, и Фомичёв с Бани проводил их короткими, но в темноте, по вспышкам, вряд ли кого-то достал.

У нас был ранен Пыжов. Посекло осколком гранаты руку выше локтя, неглубоко. Он сидел на дне траншеи и смотрел на свою руку с восторгом.

— Товарищ сержант! Меня ранило!

— Вижу. Не шевелись, сейчас фельдшер.

— А нашивку дадут?

Я посмотрел на него. Он смотрел на меня с таким сиянием в глазах, как будто ему обещали медаль.

— Дадут, — ответил я. — Красную.

— Как у вас!

— Как у меня.

Пыжов откинулся на стенку траншеи и блаженно закрыл глаза. Фельдшер, подползший через минуту, долго не мог понять, почему раненый улыбается.

Утром я сидел над листом наблюдений и думал.

Немцы пришли в три. Точно в три, минута в минуту. В три у нас менялись посты. Старая смена уходила греться в блиндажи, новая ещё не успевала выйти, и минуты на три траншея оставалась почти пустой. Так было каждую ночь, по расписанию.

Немцы это знали.

Я смотрел на лист Калужского, где было записано, когда у немцев топится кухня, когда меняется охранение, когда часовой на Прыще уходит к воронке. А где-то там, с той стороны, у немецкого наблюдателя, наверное, лежал точно такой же лист. И в нём было записано, когда у нас топится кухня. Когда меняются посты. Когда Степаныч везёт бачок.

— Калужский, — позвал я. — С сегодняшнего дня прячем своё расписание.

— Как прячем?

— Смена постов — в разное время. Каждую ночь по-другому. Сегодня в два сорок, завтра в три двадцать, послезавтра в час пятьдесят. Кухня — тоже вразнобой. Беспокоящий огонь — никогда два дня подряд в одно время.

Калужский записал. Потом поднял голову.

— А Степаныч?

Со Степанычем разговор получился тяжёлый.

— Каша по часам варится! — Степаныч махал черпаком так, что пришлось отступить на шаг. — Каша не может вразнобой! Каша — продукт! Она или готова, или нет!

— Пусть варится по часам, — согласился я. — Носить будем вразнобой. Сегодня в семь, завтра в семь сорок, послезавтра в шесть с половиной.

— Остынет!

— В термосах не остынет. А если немец увидит, что каждое утро в семь пятнадцать по одному ходу идут двое с термосами, он туда в семь четырнадцать мину положит. Проверено. На них же проверено.

Степаныч замолчал. Опустил черпак. Посмотрел на меня долгим взглядом повара, которому только что объяснили, что его кухня — военная тайна.

— Значит, у нас теперь каша секретная, — вздохнул он.

— Совершенно секретная.

— Ладно, — Степаныч махнул рукой. — Только в рапорте не пиши, что я на это согласился. Засмеют.

Вечером, когда я возвращался с Бани, в главном ходе меня обогнала конка. Пустая, без пулемёта: Вожатый гонял станок на пробу после ночного боя, проверял, не разбили ли немцы доски. Шилов шёл рядом и придерживал станок за колесо.

На повороте станок качнуло на стыке. Шилов придержал его и, не глядя, бросил через плечо:

— Вожатый, тут стык разошёлся. Подбей.

— Есть подбить, — отозвался Вожатый.

Они прошли мимо меня дальше, по ходу. Никто из них ничего не заметил.

Месяц. Ровно месяц Шилов звал его Рябовым. А тут просто, мимоходом, по делу — Вожатый. Как будто так было всегда.

Ночью я долго не мог уснуть.

Лежал на нарах и думал о том, как странно всё устроено. Немец знал моё расписание лучше меня. Я теперь знал его расписание лучше него. Армейская газета знала мои подвиги, которых я не совершал. Девочки на коммутаторах знали мои слова, которые я уже не узнавал. Где-то в дивизии сорок человек записали лекцию пулемётчика Феди, прочитанную красноармейцем Фединым. А соседний сержант курил у моей Избы и учил моего бойца моей же поговорке, называя её народной.

Меня в этой армии знают лучше, чем я сам себя.

Причём с чужих слов.

К концу октября у нас скопилась пачка бумаг, которые никто не мог прочитать.

Лежали они в планшете у Калужского, в отдельном конверте, на котором он вывел печатными буквами: «Документы на неизвестном языке». Надпись он сделал ещё весной, когда из грязи вытащили немецкого разведчика, и с тех пор конверт только толстел. Там было донесение из капсулы немецкой овчарки, которое так никто и не прочитал с прошлой зимы. Там были бумаги, которые Серга принёс с поиска. Там была книжка Пауля Хеннинга, которую Калужский тогда разобрал по слогам, но только первую страницу. И ещё с десяток писем, записок и листков, собранных по траншеям за осень.