А главное — там был лист наблюдений. Точнее, в листе была графа, которую Калужский назвал «Что кричат». Немцы по ночам в траншее переговаривались, иногда окликали друг друга по именам, иногда ругались. Наблюдатели записывали, что слышали, русскими буквами, как могли. Получалось что-то вроде: «02.15. Кричат: Карл, ком хир. Или комм хер». Это-то мы понимали, но с остальным возникла проблема.

— Переводчик нужен, — решил я и пошел к Векшину.

— Кошелев вернётся через неделю, — постучал он карандашом по какому-то докладу.

— Кошелев вернётся с текстами для немцев. А мне надо, чтобы кто-то каждую ночь слушал, что немцы говорят. И читал, что они пишут. Кошелев в траншее жить не будет.

Векшин подумал.

— Ищи в батальоне. Найдёшь — переведу к тебе.

Искали неделю.

Первым нашёлся повар из третьей роты. Про него сказали, что он «понимает по-немецки». Повар был толстый, добродушный и действительно понимал по-немецки. Три слова: «бутер», «бротхен» и «шнель».

— Откуда знаешь?

— До войны в Ленинграде при ресторане работал. Там немец-кондитер был, всё время орал: «Бутер! Шнель!» Масло, значит. И быстрее.

— А «бротхен»?

— Булочка. Он булочки пёк.

— Ещё что-нибудь?

Повар подумал, наморщил лоб.

— «Шайсе», — вспомнил он. — Это он говорил, когда булочки подгорали.

Я поблагодарил повара и отпустил его обратно к котлу. С таким словарём можно было разве что заказать немцам завтрак и выругаться, если его не подадут.

Вторым был боец из пополнения, тихий парень с Волги. Про него рассказал Клюев: слышал, как тот ночью напевал что-то не по-нашему.

— По-немецки знаешь?

— Не знаю, — парень покраснел. — Только песню.

— Какую?

Он помялся, потом тихо пропел: «Шлаф, киндляйн, шлаф». И дальше куплет, чисто, с выговором.

— Это что?

— Колыбельная. Соседка пела. У нас на Волге немцы жили, до войны. Соседка своим детям пела, а я через забор слушал.

— А что значит?

— Спи, дитя, спи. Там про овечку дальше, я не помню.

Взвод, слушавший вокруг, притих. Колыбельная посреди траншеи, по-немецки, от парня с Волги — это было как-то неожиданно. Пыжов даже перестал записывать.

— Хорошая песня, — я вздохнул. — Только немцам её петь не будем. Не заснут.

Калужский, который присутствовал при всех собеседованиях, мрачно подвёл итог:

— Масло, булочка, ругательство и колыбельная. Товарищ сержант, с таким набором можно открыть детский сад при ресторане, а воевать нельзя.

Переводчика в итоге нашел Пыжов, и нашел случайно.

Вечером Вожатый вёл очередную передачу с Бани. Читал новый текст, который Кошелев прислал с посыльным, опять русскими буквами. Читал, как всегда, мощно, ровно и чудовищно. Пыжов в это время бегал к соседям во вторую роту за махоркой и вернулся с круглыми глазами.

— Товарищ сержант! Там у них боец… Он Вожатого поправляет!

— Как поправляет?

— Сидит в окопе и шепчет. Вожатый говорит «фирлорен», а он шепчет «ферлорен». Вожатый говорит «эргебт ойх», а он морщится и шепчет по-другому. И так весь текст. Ребята во второй роте ржут, а он злой сидит, как будто ему в тарелку плюнули.

Через десять минут я был во второй роте.

Боец сидел в ячейке, маленький, сутулый, лет тридцати пяти, в очках с толстыми стёклами, в шинели, которая ему была велика в плечах. Лицо узкое, нос длинный, пальцы тонкие, в чёрных точках, будто въевшихся в кожу. На меня посмотрел исподлобья.

— Вы Вожатого поправляете?

— Я его не поправляю, — он поджал губы. — Я его терплю. Поправлять там уже нечего. Там надо заново.

— По-немецки знаешь?

— Я знаю идиш. — Он пожал плечами. — Идиш и немецкий — это как родственники. Не близкие, но на свадьбе друг друга узнают. Говорю я по-немецки смешно, так они говорят. А понимаю всё.

— Фамилия?

— Зельцер. Абрам Зельцер. Наборщик.

— Какой наборщик?

— Типографский. Двадцать лет в типографии, в Гомеле. Газеты набирал, книги, бланки, афиши. Всё, что с буквами.

Я посмотрел на его пальцы. Чёрные точки на них были не грязью, а въевшимся за двадцать лет свинцом.

— Про Гомель, — начал было я.

— Про Гомель не надо, — ровно ответил Зельцер.

Не резко, не грубо. Просто так, что стало понятно: не надо.

Я кивнул.

Векшин подписал перевод в тот же вечер.

Первым делом Зельцер снял со стены газеты.

Он пришёл в наш блиндаж, огляделся, поздоровался с Гринюком за руку, с Рахимом кивком, с гусём настороженно. Потом увидел на гвозде у описи две вырезки — весеннюю дивизионку и осеннюю армейскую — и подошёл к ним, как подходят к знакомой вещи. Снял, повернул к свету коптилки, поднёс к самым очкам.

— Это вы? — Он показал на фотографию.

— Вроде как я.

Зельцер посмотрел на фотографию. Потом на меня. Потом снова на фотографию.

— Вы на карточке крупнее, товарищ сержант.

— Газета полнит.

— Газета не полнит. — Он посмотрел ещё раз, внимательно, профессионально, как смотрят на гранку. — Это другой человек.

В блиндаже стало тихо.

Полгода эти вырезки висели на гвозде. Полгода их видели все: взвод, пехота, связисты, Векшин, генерал на смотре, Гмыря. Все знали. И за полгода ни один человек не сказал этого вслух. Даже Шилов. Даже Пыжов, который спрашивал обо всём.

Новенький сказал это через пять минут после того, как вошёл.

— Это Семён, — тихо ответил Калужский. — Баранчук. Он погиб.

Зельцер кивнул. Помолчал. Потом ещё раз посмотрел на фотографию, уже по-другому, без профессионального прищура.

— Хорошее лицо, — произнёс он. — Для газеты лучше вашего.

Шилов фыркнул первым. Потом Клюев. Потом весь взвод, и даже Калужский улыбнулся, глядя на Семёна на вырезке. Семён смотрел торжественно, держал ручки, как плуг, и был, в самом деле, для газеты лучше меня.

Но Зельцер уже не слушал. Он смотрел на вырезки, как смотрит часовщик на чужие часы, которые кто-то уронил.

— Клише старое, — пробормотал он. — Стёртое. Видите, у него ухо поплыло? Это значит, его уже раз пять печатали. Может, шесть. В дивизионке и в армейской одно и то же клише, его просто переслали.

— Какое клише?

— Пластинка, с которой печатают картинку. Металлическая. — Зельцер показал пальцами размер. — Сделали один раз, весной. Потом возят по редакциям. Каждый раз, как печатают, она чуть стирается. К зиме у Семёна будет не ухо, а пятно.

— А текст?

Зельцер повернул армейскую вырезку к свету.

— Текст из запаса.

— Как — из запаса?

— В каждой редакции лежит такой очерк. «Мастер огня». Готовый, набранный, в металле. В нём оставлены пустые места: фамилия, звание, часть, количество уничтоженных. Нужен очерк в номер — вставили фамилию, отпечатали. — Он вздохнул, как вздыхает мастер над халтурой. — Я такой сам набирал. Раз сорок. У нас в Гомеле мастером огня был сталевар. Потом доярка. Потом лётчик. Один раз был бухгалтер, он хорошо считал. Слова одни и те же, я их наизусть знаю.

Он ткнул тонким пальцем в строчку.

— «Презирая опасность». Это оттуда. «Не дрогнувшей рукой». Тоже. «Грозное оружие» — это у них вместо слова «пулемёт», они слово «пулемёт» стесняются, оно слишком простое.

Взвод слушал, как слушают фокусника, который показывает, куда на самом деле девается кролик.

— А вот тут, — Зельцер наклонил вырезку, — наборщик торопился. Видите? В слове «кочевого» буква «ч» из другого шрифта. Чуть толще, чуть ниже. У него в кассете «ч» кончилась, и он взял из соседней. Ночью набирали. В спешке. Утром номер должен был уйти.

Я смотрел на эту «ч» и не видел в ней ничего. Буква как буква. Но Зельцер видел, и видел с такой уверенностью, что я ему сразу поверил.

Про себя я подумал, что враньё, оказывается, тоже делают руками. Где-то в тылу, ночью, при лампе, живой человек с чёрными пальцами набирал по одной букве про то, что я лично вынес раненого командира. И у него кончилась буква «ч».

— Можно набрать правильно? — спросил Шилов. — Чтобы про всё. И про гуся.