Зельцер посмотрел на гуся в корзине. Гусь посмотрел на Зельцера.

— Набрать можно, — ответил он совершенно серьёзно. — Но гуся в клише нет. Гуся придётся резать по дереву.

Шилов медленно повернулся к Гринюку.

Гринюк ничего не ответил. Он молча встал, взял нож, брусок липы и вышел из блиндажа.

Донесение из капсулы Зельцер прочитал на следующий день.

Калужский отдал ему весь конверт «на неизвестном языке», и Зельцер разложил бумаги на ящике, как пасьянс. Донесение лежало сверху. Мятое, потёртое на сгибах, пролежавшее почти год, с тех пор как Шилов привёл немецкую овчарку, которая стала нашей Абонент. Весь взвод знал, что в капсуле была бумага. И весь взвод, кажется, втайне надеялся, что там что-то важное. Секретный приказ. План наступления. Хоть что-нибудь.

Зельцер развернул листок, пробежал глазами, поджал губы и начал переводить. Вслух, торжественно, как будто читал со сцены.

— «Настоящим имею честь почтительнейше довести до сведения господина обер-лейтенанта, что в течение истекших суток…»

— Короче, — попросил я.

— Я не могу короче, там так написано.

— Там правда так написано?

Зельцер посмотрел в листок и слегка смутился.

— Там написано проще. Но я перевожу литературно. Меня так учили: текст должен звучать.

— Пусть звучит проще.

Зельцер вздохнул, как вздыхает человек, которого заставляют набирать афишу для цирка вместо собрания сочинений Ленина.

— Ладно. Проще. «Докладываю. За сутки на участке без изменений. Полевая кухня прибыла с опозданием на сорок минут. Суп холодный. Двенадцать порций масла не довезли. Прошу разобраться с каптенармусом Вагнером, это уже третий раз. Лошадь из обоза, кличка Лиза, хромает на левую заднюю, нужна подкова. Ефрейтор…» Дальше подпись, не разобрать.

В блиндаже повисла тишина. Потом Шилов тихо спросил:

— И всё?

— И всё.

— Год лежало. Собака под обстрелом несла. А там — масло?

— Масло, — подтвердил Зельцер. — Двенадцать порций. И лошадь.

Клюев медленно откинулся к стенке блиндажа.

— Хоть что-то в этой войне одинаковое, — проговорил он. — Что у нас, что у них. Кухня опаздывает, масло не довезли, лошадь хромает.

— Левая задняя, — задумчиво повторил Калужский. — У Машки летом тоже левая задняя была. Гринюк перековал.

Абонент, лежавшая у входа, подняла голову, когда Зельцер положил листок на ящик. Посмотрела на него, понюхала воздух и опустила голову обратно на лапы. Свою работу она выполнила ещё прошлой зимой. Что там внутри, её никогда не интересовало.

Кошелев вернулся к концу недели, с новыми текстами, и Зельцер прочитал их, пока Кошелев раскладывал бумаги.

— Это кто писал? — спросил он.

— Отдел, — Кошелев поправил очки. — Утверждённые тексты.

— Их не слушают, — ответил Зельцер.

Кошелев посмотрел на него поверх очков. Он был старший лейтенант, а Зельцер красноармеец, и это ощущалось в воздухе блиндажа, как сквозняк.

— Почему вы так думаете, товарищ красноармеец?

— Потому что я двадцать лет набирал такие тексты. На русском. Их тоже никто не читал. — Зельцер пожал плечами. — «Ваша война проиграна» — это немец слышал уже сто раз. Он знает, что вы скажете дальше. Ему неинтересно. Интересно ему другое.

— Что?

Зельцер помолчал.

— Что у нас на ужин.

Кошелев открыл рот, закрыл его. Потом снова открыл.

— Это… несерьёзно.

— Это очень серьёзно, товарищ старший лейтенант. Вы донесение из капсулы читали? Там у немца двенадцать порций масла не довезли и суп холодный. Он сидит в траншее, мёрзнет, и ему холодный суп важнее Гитлера. А мы ему расскажем, что у нас суп горячий. И что именно в нём.

Кошелев думал долго. Видно было, что внутри у него сражаются утверждённые тексты и та ночь, когда немецкого слушача вынули из ямы на «конечной».

— Попробуем, — разрешил он наконец. — Один раз. В порядке эксперимента.

Текст Зельцер написал за полчаса. На немецком, а потом сразу русскими буквами для Вожатого, причём русскими буквами он написал так аккуратно, с такими пометками над каждым словом, что Вожатый, прочитав, уважительно хмыкнул.

— Это кто так пишет?

— Наборщик, — ответил Зельцер. — Читай, как написано. Я поставил ударения.

Вечером Вожатый выдал с Избы. Мощно, ровно, как всегда, но в этот раз почти правильно. Кошелев за его спиной не зажмурился ни разу.

«Немецкие солдаты! Сегодня у русских на ужин: суп картофельный, густой, с тушёнкой. Картошка своя, с поля в лощине. Каша пшённая с маслом. Масло довезли всё. Хлеб свежий. Чай горячий, с сахаром, по два куска на человека. Приятного аппетита. У вас сегодня, наверное, опять холодный суп?»

Конечную Вожатый в этот раз не сказал. Зельцер строго запретил, пригрозив, что больше никогда не поставит ему ни одного ударения.

С немецкой стороны не выстрелили.

Вообще. Ни во время текста, ни после. Калужский смотрел в трубу и докладывал шёпотом: над бруствером три головы, пять, семь. Слушают. Никто не стреляет. Кто-то что-то сказал соседу. Сосед махнул рукой. Потом все головы опустились.

— Они в первый раз дослушали до конца, — прошептал Кошелев. Лицо у него было как у учёного, получившего от эксперимента совсем не тот результат. — Про суп. Они дослушали до конца про суп.

— Про масло, — поправил Зельцер. — Масло — это главное. Масло у них больное место.

Наутро Калужский доложил, что немецкая кухня топилась на полчаса раньше обычного. И дольше.

С того дня Зельцер работал на лист наблюдений.

Ночами он сидел у Избы, рядом с наблюдателем, и слушал. Немцы переговаривались в траншее, окликали друг друга, ругались на погоду, на начальство, на кухню. Зельцер записывал. Утром графа «Что кричат» в листе Калужского выглядела уже не как «Карл, ком хир», а как нормальный протокол:

«02.15. Смена у пулемёта на Прыще. Уходит Карл, приходит Хайнц. Хайнц кашляет, жалуется, что у него нет второй пары носков».

«02.20. Хайнц спрашивает, где унтер Кребс. Карл отвечает, что Кребс спит, и добавляет про Кребса нехорошее».

«04.40. Кто-то зовёт Франца. Франц не отвечает. Потом отвечает, что он не Франц, он Фриц. Спорят».

Лист обрастал именами. К концу недели мы знали, что на Прыще у немецкого пулемёта дежурят по очереди Карл, Хайнц и Отто, что Отто из них самый бдительный, а Хайнц всё время мёрзнет. Что унтера зовут Кребс и что его не любят. Что в два пятнадцать, когда часовой отходит к воронке, это почти всегда Карл. У Карла, видимо, что-то с желудком.

— Жалко его даже, — вздохнул Пыжов, прочитав про Карла. — Больной человек, а стоит на посту.

— Не жалей, — отозвался Клюев. — Он в тебя стреляет. Между походами к воронке.

Один раз Зельцер застрял. Немцы в траншее что-то обсуждали, и одно слово он никак не мог разобрать. Длинное, составное, военное. Записал русскими буквами, как расслышал: «штеллунгсвексель». Сидел над ним, морщил лоб, водил пальцем по строчке.

— Штеллунг — это позиция, — рассуждал он вслух. — А вексель… Вексель — это в банке. Позиция в банке? Нет, не то.

Я стоял рядом. И я знал это слово.

Смена позиции. Stellungswechsel. Я знал его так же хорошо, как знал «конечную» или «булькает». Знал, откуда: из той жизни, из книжек, из документалок, из рассказов людей, которые на моей войне учили немецкий по старым немецким наставлениям, потому что немцы, как ни крути, пулемётное дело знали. Слово сидело у меня в голове готовое и уже просилось на язык.

Я его проглотил.

Фёдор Довнар из Заболотья, семь классов, — откуда бы ему знать такое слово. Об кузов, конечно, чего только не набьёшь. Но не этого.

— Может, смена? — предложил я осторожно, как будто гадал. — Вексель — это же обмен. Позиция и обмен. Меняют позицию?

Зельцер посмотрел на меня удивлённо. Потом снова на слово.

— Смена позиции, — повторил он медленно. — Точно. Stellungswechsel. — Он записал в лист. — А вы откуда знаете, товарищ сержант?

— Я не знаю. Я догадался.

— Хорошо догадались.