Взвод угомонился поздно. Ещё час после передачи в блиндаже то и дело кто-нибудь начинал хихикать, потом ещё кто-нибудь подхватывал, и всё начиналось сначала. Шилов раз пять пересказывал, как Гринюк сказал «этот». Клюев каждый раз, когда наступала тишина, тихо произносил в темноту «не согласен, видать», и блиндаж снова трясло.

Про картошку никто не вспоминал.

Я все эти два месяца горевал всерьёз — по тому, кто сейчас, живой и возмущённый, сидел в своём блиндаже за бугром и, наверное, до сих пор рассказывал своим, какие русские швайне.

Я перевернулся на другой бок. Левая ладонь легла на нары. Рубец не болел.

Через три дня Кошелев пришёл за установкой.

Пришёл с бумагой. Политотдел армии решил, что установка на нашем участке показала хорошие результаты, и теперь её надо передать на соседний участок, в другую дивизию, для распространения опыта. Кошелев зачитал бумагу, сложил её и посмотрел на меня почти виновато.

— Приказ, — развёл он руками.

Я посмотрел на тележку. На рупор, запаянный Гринюком. На звонок из гильзы. На Вожатого, который стоял рядом и делал вид, что ему всё равно, но смотрел на тележку так, как смотрят на свой вагон, который уводят в чужое депо.

— Товарищ старший лейтенант, — медленно начал я. — А помните, что вы сказали, когда её привезли?

— Что?

— «Приказом политотдела армии закрепляется за вашим участком». Дословно. Я запомнил.

Кошелев открыл рот. Закрыл.

— Там было «закрепляется», — продолжил я. — Не «временно передаётся». Не «для использования». Закрепляется. За участком. А участок — вот он. Никуда не делся.

— Но новый приказ…

— Новый приказ говорит «передать для распространения опыта». Опыт — пожалуйста. Приходите, смотрите, записывайте. Мы всё покажем. Вожатый объяснит про остановки, Зельцер — про меню, Гринюк — про тележку. Пусть соседи делают себе такую же. А установка закреплена.

Кошелев долго молчал. Потом достал бумагу, развернул, перечитал. Потом достал из планшета другую бумагу, старую, первую, сложенную вчетверо. Перечитал и её.

Потом снял очки, протёр их полой шинели и надел.

— Я напишу, что установка на участке незаменима в связи с особыми условиями. — Кошелев убрал обе бумаги в планшет. — И что опыт будет передан путём обучения. Соседям пришлём людей на инструктаж.

— Спасибо, товарищ старший лейтенант.

— Не за что, — Кошелев посмотрел на рупор. — Честно говоря, мне и самому не хочется её отдавать. Я теперь без неё… — он запнулся, подбирая слово, — … не представляю, что буду делать. Сидеть в политотделе и писать тексты, которые никто не слушает?

Он ушёл. Вожатый проводил его взглядом и погладил тележку по борту, как гладят лошадь, которую не продали.

Гусь в корзине сидел рядом и смотрел на рупор с уважением.

Установку у нас больше никто не забирал. И я, честно говоря, больше и не отдал бы. Когда её привезли, я встретил её словом «беда» и три недели считал чужой политотдельской жестянкой, которую надо охранять и за которую приходится расплачиваться минами на наши головы.

Нет уж, самим нужна.

Снайпер появился в первых числах ноября, и за один день участок стал жить по-другому.

В первое утро он убил связиста во второй роте. Связист шёл по ходу сообщения, пригнувшись, как положено, только в одном месте ход был на полметра мельче, чем надо, и он этого не знал. Одна пуля, в голову, с расстояния, которое никто толком не мог определить. Через час ранил в плечо бойца у Недбайло: тот высунулся посмотреть, откуда стреляли. К вечеру пуля щёлкнула по брустверу у Сельсовета, в ладони от головы Клюева, который как раз вставал с котелком.

Клюев сел обратно. Посмотрел на котелок, на бруствер, на меня.

— Это не пулемётчик, — сообщил он. — Это кто-то поумнее.

— Снайпер.

— Я понял. — Клюев отхлебнул из котелка сидя. — Я теперь, товарищ сержант, всю жизнь сидя есть буду. Дома тоже.

К утру весь участок ходил так, будто у него болела спина. Никто не вставал в полный рост. Никто не высовывался. Бачки со Степанычевой кухни носили на коленях, ползком, и Степаныч в тот день впервые не ругался, что каша доехала холодной.

Смотреть через бруствер было теперь нельзя, а смотреть было надо. Высунешь голову — снайпер её снимет. Высунешь каску на палке — он её пробьёт, чтобы ты понял, что он не дурак. Оставался перископ.

Гринюк сделал первый к обеду. Взял узкий ящик из-под мин, вставил в него два осколка зеркала под углом, один сверху, другой снизу, и замазал щели глиной. Ставишь ящик к стенке траншеи, верхний конец торчит над бруствером на ладонь, а ты внизу смотришь в нижний осколок и видишь нейтралку.

— Это ж как в подводной лодке, — восхитился Пыжов, прильнув к ящику.

— Ты подводную лодку видел?

— Нет, но в кино было.

К вечеру перископов на участке было шесть. К утру двенадцать. И тут выяснилось, что зеркала — ресурс конечный.

Все осколки, какие были у людей в карманах, ушли на перископы за сутки. Бриться стало не в чем. Взвод брился по очереди, в одном осколке, размером с половину ладони, который Гринюк оставил себе и выдавал под расписку. В осколок помещался один глаз и половина щеки. Бритьё превратилось в спорт: сначала левую половину лица, потом переставляешь осколок, потом правую, и никогда не видишь всё лицо целиком.

Я брился последним. Смотрел в осколок на свой глаз. Серый, чуть прищуренный, с белёсой ресницей. Глаз Довнара. За полтора года я к нему так и не привык до конца. Потом переставил осколок и добрил подбородок. Подбородок был тоже не мой, но к нему я как-то притерпелся.

А целое зеркало стало на участке валютой.

Шилов это понял первым. Он где-то добыл небольшое карманное зеркальце в латунной оправке, круглое, целое, без единой трещины, и носил его во внутреннем кармане так, как носят деньги. За два дня ему за это зеркальце предлагали: трофейную зажигалку, пару шерстяных носков, полкило сахара, губную гармошку и место в очереди к сушилке на неделю вперёд.

— Не продаю, — отвечал Шилов каждому. — Это не товар. Это капитал.

— Какой ещё капитал?

— Зеркало — оно одно, и у меня. А лица у всех есть. Значит спрос будет только расти.

Под конец миномётчики предложили ему за зеркальце целый бидон трофейного рыбьего жира. Шилов подумал, посмотрел на бидон и отказался. Рыбий жир он не любил, но предложение запомнил и потом неделю рассказывал о нём с гордостью, как рассказывают о предложении руки и сердца от очень богатой невесты.

Сушилка, которую Гринюк поставил в сентябре, стала самым посещаемым местом на участке. Снайпер днём не давал вылезти, ночью шёл дождь, и все ходили в мокром. Сапоги сушили по очереди, по три пары за раз.

Только сушилка стояла в тылу, за главным ходом, и к ней надо было пройти открытым местом метров тридцать.

— Товарищ ефрейтор, — спросил однажды вечером Пыжов у Калужского, который как раз вёл свой лист. — Когда сапог сушить?

Калужский, не отрываясь от листа, ответил:

— После их кухни.

— Почему?

— В двадцать двадцать они обычно начинают миномёт. Кухня у них в девятнадцать. Час после кухни они сидят, курят, переваривают. А в двадцать двадцать бьют по нам две мины для порядка. Значит, с девятнадцати до двадцати можно ходить. А в двадцать пятнадцать уже не надо.

Пыжов подумал и записал на дощечку: «Сапоги — с 19 до 20. В 20.20 нельзя. Миномёт».

— Это ж получается, — медленно произнёс он, — у нас теперь немец вместо часов.

— И вместо барометра, — подтвердил Калужский. — Если с утра у них кухня дымит низко, к вечеру будет дождь. Проверено три раза.

Я слушал этот разговор из блиндажа и думал, что лист наблюдений, который я завёл месяц назад как боевую вещь, превратился в календарь. В метеосводку. В расписание бытовых дел. Весь участок теперь жил по немецкому распорядку, только вывернутому наизнанку: когда у них тихо, у нас дела.

И никто этого специально не устраивал. Само так вышло.