На середине текста, между «Шестой армией» и «не теми берегами», Вожатый сделал паузу, чтобы перевести дыхание.

И в эту паузу с немецкой стороны ответили.

Не очередью. Не миномётом. Голосом.

Голос шёл не через громкоговоритель, а через обычный жестяной рупор, какой бывает у лодочников на переправе. Звук был плоский, дребезжащий, и до нас он долетал с трудом, но долетал. И говорил голос по-русски.

— РУССКИЙ ДРУГ! — прокричали с немецкой стороны. — СДАВАТЬСЯ! ТРИ ЕДА В ДЕНЬ! ХЛЕБ! МАСЛО! КОЛБАСА! РУССКИЙ ДРУГ, ИДИ!

Вожатый замер с микрофоном.

Кошелев поднял голову от листка.

— Это кто? — прошептал Шилов.

— Вторая рота, — предположил Клюев. — Дурачатся. Там один есть, он немцев передразнивает.

— Не вторая, — Калужский смотрел в трубу. — Оттуда. С той стороны. Над их бруствером рупор торчит. Жестяной.

С немецкой стороны тем временем продолжали:

— РУССКИЙ ДРУГ! ГЕРМАНСКИЙ АРМИЯ ХОРОШО КОРМИТЬ! ПЛЕН ТЁПЛЫЙ! ТРИ ЕДА! ИДИ К НАМ!

Кричал человек явно по бумажке. Каждое слово отдельно, с паузой перед следующим, как будто он искал его на листке пальцем. Русский у него был чудовищный: ударения не туда, падежи не те, «хорошо кормить» вместо «хорошо кормит». Но главное было не это.

Главное было в том, как он читал.

Он читал так, будто ему это надоело ещё до того, как он начал. Будто его заставили, а он не хотел. Будто начальство приказало, и он выполняет, но про себя думает о начальстве всё, что думает. Каждое слово он выговаривал с едва заметным раздражением, с ворчливой ноткой, как человек, у которого опять не выдали вовремя провод.

Я знал эту интонацию. Я слушал её прошлой зимой, ночами, в трубке. «Ручей», станционная нитка, «собачка», гусь-судья. Слов я тогда не понимал ни одного, а интонацию запомнил так, как запоминают голос соседа за стенкой.

Вокруг меня взвод начинал понимать.

Первым дошло до Шилова. Он медленно приподнялся со дна траншеи, прислушался, и лицо у него вытянулось.

— Это ж… — начал он и не договорил.

С немецкой стороны крикнули ещё раз: «ТРИ ЕДА!» И в этом «три еда» было столько тоски, столько усталого казённого недовольства, что Шилов не выдержал.

— Живой! — заорал он шёпотом. — Живой, зараза!

— Да мало ли их там, — усомнился Пыжов, который пришёл вместе с Клюевым. — Может, другой какой.

Гринюк поднял голову от своей стружки. Послушал. Кивнул.

— Этот, — определил он.

— Слышишь, как читает? — Клюев уже сидел, подавшись вперёд, и глаза у него горели. — Будто ему за это не платят. Он! Точно он!

Взвод взорвался. Не громко — мы всё-таки были на переднем крае, — но так, что по траншее пошла волна. Свистели сквозь зубы. Хлопали друг друга по спинам. Клюев схватил Пыжова за плечи и тряс, приговаривая: «Он! Он!» Пыжов не понимал, кто «он», но тоже радовался. Вожатый стоял с микрофоном и растерянно улыбался. Кошелев смотрел на всё это с лицом человека, который пришёл на собрание, а попал на свадьбу.

А Шилов полез в свой сидор.

Он вытащил оттуда дощечку. Ту самую, старую, зимнюю, со счётом «собачки». Два месяца назад, в ночь после картошки, он подвёл под этим счётом черту — длинную, ровную, от края до края — и сказал «закрыто». Теперь он положил дощечку на колено, послюнявил карандаш и под чертой, прямо под ней, провёл первую свежую палочку.

— Открыто, — объявил он.

Я не двигался.

Сидел на дне траншеи и смотрел на свою левую ладонь.

Рубец шёл наискось, от мизинца почти до запястья. Стянутый, розовый, чуть блестящий. Уже не болел. Уже давно не болел, я даже перестал о нём думать. Только ладонь до конца не раскрывалась.

Я смотрел на неё секунды три. Потом встал и забрал у Вожатого микрофон.

Вожатый отдал без слов. Кошелев начал было что-то говорить, но посмотрел на моё лицо и замолчал.

Установку я не выключал. Она стояла, как стояла, на полной мощности, рупором на немцев, на три километра слышимости при хорошей погоде. Погода была отличная.

Я набрал воздуха — до самого дна, до боли в ребрах. Задержал на секунду. Прислушался. С немецкой стороны как раз доносилось очередное «РУССКИЙ ДРУГ, ИДИ!».

И выдал.

— ШВАЙНЕ-Е-Е!!!

Слово вышло из меня, микрофон принял его и отдал усилителю. Усилитель принял и отдал рупору. Рупор загудел, дрогнул на стойке, и над нейтралкой, над лощиной с перекопанной картошкой, над Прыщом, над немецкой траншеей, над их бугром и дальше, в темноту, на три километра, а может, и на четыре, покатилось одно-единственное слово. Густое, как гудок паровоза. Низкое. Долгое. Раскатистое на обоих слогах.

С бруствера над нами посыпалась земля.

Гусь в корзине подскочил, растопырил крылья и замер так, с поднятыми перьями на затылке, глядя на рупор с уважением, какого раньше не проявлял ни к кому.

Эхо вернулось откуда-то из-за немецкого бугра, через несколько секунд, слабое: «…вайне».

Тишина держалась секунд десять.

А потом с немецкой стороны ответили.

Не по-русски. Бумажка кончилась. Человек заговорил от себя, по-немецки, в свой жестяной рупор, и заговорил так, как говорит человек, которого оскорбили при всём коллективе. Длинно. Возмущённо. С паузами для вдоха и без пауз для ответа. С периодами, с перечислениями, с какими-то «унд» и «абер» через каждые три слова. С интонацией, которая поднималась, поднималась, поднималась, а потом падала на что-то короткое и злое, и тут же снова начинала подниматься.

Слов я не понимал. Но интонацию понимал полностью.

Человек излагал претензии. Человек ссылался на инстанции. Человек требовал объяснений, извинений и, возможно, компенсации. Человек был глубоко, лично, профессионально возмущён, и возмущение это было у него явно не первым за день.

Зельцер рядом со мной приподнялся на локте и начал было:

— Он говорит, что…

— Не надо, — я поднял руку.

Зельцер посмотрел на меня удивлённо.

— Не надо переводить, — повторил я. — И так понятно.

Зельцер подумал, послушал ещё немного. Потом медленно кивнул и лёг обратно.

— Понятно, — согласился он тихо. — Действительно.

Немец говорил минуты две. Может, три. Потом, судя по звуку, перевёл дыхание, выдал последнюю длинную фразу, в которой интонация поднималась выше всех предыдущих, и замолчал.

Над нейтралкой снова стало тихо.

Клюев, который всё это время сидел на корточках у стенки траншеи и слушал с таким вниманием, будто сдавал экзамен, почесал затылок и подвёл итог:

— Не согласен, видать.

Взвод лёг.

Ржали так, как не ржали, кажется, с того вечера, когда Соломин спросил «Ну зачем вы так, товарищ сержант?». Тихо — передний край всё-таки — но до слёз, до икоты, до боли в рёбрах. Шилов уронил дощечку. Пыжов сполз по стенке. Вожатый смеялся беззвучно, трясясь всем телом, и держался за стойку тележки, чтобы не упасть. Даже Гринюк, который никогда не смеялся громко, закашлялся в рукав так, что пришлось стучать ему по спине.

Даже Кошелев. Кошелев сначала пытался сохранять лицо, потом снял очки, потом отвернулся к стенке, и плечи у него затряслись.

Я стоял с микрофоном в руке и тоже смеялся.

Потом, когда немного отошли, Кошелев снова надел очки и посмотрел на меня.

— Сержант, — голос у него ещё дрожал от смеха, но он честно пытался вернуть ему служебный тон. — Это… это был не утверждённый текст.

— Никак нет, товарищ старший лейтенант.

— В графике такого нет.

— В графике стоит «вечернее время», — напомнил Калужский. — Сейчас вечернее время.

Кошелев вздохнул.

— Как я это в отчёте напишу?

Я подумал.

— Напишите: передано было мнение. Мнение к передаче приказом не запрещено.

Кошелев посмотрел на меня долгим взглядом. Потом достал карандаш и что-то записал в блокнот. Что именно, я не видел, но по тому, как дёрнулся уголок его рта, догадался, что почти дословно.

— Звонок, — напомнил я Вожатому.

Вожатый ударил в гильзу, и тележка уехала на Избу. Через минуту на Баню легли две мины. Немец, видимо, решил, что после такого полагается ответить не только словами.