— Понял, товарищ старший лейтенант.

— Ничего ты не понял. Поймёшь, когда пополнение к тебе проситься начнёт. — Он допил, встал, у двери обернулся: — Клюеву объяви благодарность. От меня. За сугроб.

И вышел — а я остался сидеть над остывшим «сбором фронтовым» и думать, что показ мы сегодня отыграли на четвёрку, не выше.

Миша бы поставил на пять. У Миши полковник сам бы гуся по маршруту водил и слова бы ему подсказывал.

Но и на четвёрку — живём.

Утро было обычным, серым. Клюев ушёл в Избу наводить «жизнь» — подровнять бруствер, потоптать снег, поднять ветошь на жерди, — работа привычная, третью неделю без происшествий — и по Избе ударил пулемет.

Не миномёты, к которым мы привыкли, как к погоде. Три очереди, точно по амбразуре, с перекрытием, и четвёртая — по ходу сообщения, с упреждением, туда, куда побежит живой человек, если он в Избе был.

Клюев не побежал. Клюев упал в ход и полз, как учили, и пришёл к нам белый, с ушанкой в руке: ушанку он нёс перед собой, показывая, и в ушанке, в самом верхе, была борозда — аккуратная, сквозная, по меху.

— Я «жизнь» наводил, — крепко обиженным голосом пожаловался он. — А они — в меня.

Я не ответил. Я слушал.

С насыпи, издалека, пулемёт добивал по Избе короткими — и такт у него был: та-та… та-та… По двое. С оттяжечкой между парами, будто диктует — с расстановкой, чтобы записали.

Ушаково. Декабрьский арьергард. И вот теперь — здесь.

— Здравствуй, конкурент, — поздоровался я с насыпью. — Перевёлся, значит.

За сутки Калужский собрал на него всё, что можно собрать трубой и терпением.

Работал немец с трёх точек. Одна — у водокачки, в развалинах, вторая — под насыпью, где труба-водопропуск, третья — левее, у сгоревшей будки обходчика. Огонь — всегда две-три пары, и переезд; по вспышкам Калужский засёк все три за день, и то потому, что знал, что искать. Схему его «деревни» я нарисовал рядом с нашей, и получилось зеркало: у нас Изба, Баня, Сельсовет — у него Водокачка, Труба, Будка.

— Как у нас, — догадался Клюев, глядя на схему.

Ушанку с бороздой он теперь носил не снимая, как награду.

— Не как у нас. Это мы — как у него. Я эту школу видел дважды с той стороны и один раз — со спины, когда он уходил. Теперь свели вплотную. Сидим на одном поле, кочуем по одним правилам, слушаем друг друга. Только он думает, что учитель тут он.

— А кто?

— А это, Клюев, мы сейчас выяснять и будем. Экзаменом.

Ремезу я доложил сам, не дожидаясь, пока доложат снизу: на участке появился пулемётчик особой выучки, работает на упреждение, первым же огнём едва не снял номера расчёта. Ремез выслушал, посмотрел на схему с Водокачкой и спросил только:

— Справишься? Или просить у комбата миномёты?

— Миномётами его не взять, товарищ старший лейтенант. Он после второй пары уже в переезде. Его брать надо тем же, что он сам делает, только на полшага раньше. Дайте мне неделю и Сергу на две ночи.

— Серга не мой, Серга штабной.

— А вы у капитана Зубца спросите. Скажите — Довнар должок вернуть хочет. Он поймёт.

Вечером держали совет — весь расчёт, при схеме, при чае. Порядок у нас на советах был заведён такой: сначала говорят все, потом делаем по-моему, но говорят действительно все, потому что дурных мыслей не бывает, бывают недодуманные.

Шилов предложил первым и в своём жанре:

— А чего его выцеливать? Я ночью схожу и пулемёт у него унесу. Он без пулемёта кто? Никто. Пусть потом у своего старшины новый выпрашивает, а старшина ему: а где ж ты старый дел, растяпа…

— Лёжку его ты как найдёшь? Их три.

— По очереди, — не смутился Шилов. — Три ночи — три лёжки.

— Он в лёжке не живёт, он в неё приходит. Придёшь ты, а там пусто. Или не пусто — что хуже. Отставить. Хотя за размах — хвалю.

Калужский предложил дельное: не бить по всем трём точкам, а «выключить» две — доложить миномётчикам Водокачку и Будку как цели, пусть попортят, чтоб работать ему осталось из единственной уцелевшей. Это в план вошло. Гринюк сказал одно слово — «лёд», имея в виду, что мою лёжку надо лить не в два приёма, а в четыре, на совесть, потому что отвечать этот немец будет не по сугробу. И это вошло.

Клюев молчал до конца, а потом спросил то, о чём я думал сам и вслух не говорил:

— А если он вас первый услышит? Он же тоже… слушает.

— Услышит, — согласился я. — Обязательно услышит, на второй моей паре. Вся задача в том, чтобы второй пары ему уже не понадобилось. На этом совет закрыт. Клюев — учиться стрелять плохо, остальным — спать.

Охоту я строил, как строят засаду на зверя, который сам всю жизнь строит засады: направив не туда, где он есть, а туда, куда он придёт.

Первое — приманка. Немец бьёт по «жизни»: значит, «жизни» надо дать ему столько, чтобы он выбрал признаки именно нашей. Для этого Клюев сел учиться стрелять плохо, и выяснилось, что это наука потяжелее обратной. Стрелять плохо — это не мазать. Это стрелять так, как стреляет расчёт уставший, необученный, второй месяц на фронте: очередь длинная, с провисом, с запозданием на смене прицела, с жадностью — когда не три пары, а полленты в одну сторону, потому что страшно. Клюев на второй день взмолился:

— Товарищ ефрейтор, у меня руки не поворачиваются, меня же учили!

— Вот и переучивайся. Тебе надо, чтобы человек с трубой на той стороне посмотрел на тебя и сказал: молодой, дурной, долго не проживёт. Понял? Играешь молодого себя.

— Я такой не был!

— Все были, — сказал Гринюк от верстака, и Клюев сник и стал играть.

Второе — место. Стрелять «плохо» Клюев должен был с лёжки, которую не жалко, и с которой немец, клюнув, откроется под удар с фланга. Такая точка на схеме нашлась — старый Клуб не годился, немец его знал, — и Гринюк за две ночи выстроил новую ложно-жилую лёжку на отшибе, у самой лощины. А для меня, в стороне и ниже, на ничейной уже, считай, земле, — настоящую: тесную, в лёд, с амбразурой на одну-единственную дуэль, простреливающую и Водокачку, и Трубу вдоль.

Название на схему просилось само, и Шилов его вписал, покосившись на меня:

— Погост.

Ремез, увидев схему при очередном докладе, прочитал, поднял глаза, ничего не сказал. Только пометил что-то в книжечке — коротко, одним движением, как крестят.

Третье — дорога. На Погост нельзя было прийти по нашим ходам: с насыпи ночные лыжни читаются, как газета. Шли в обход, через лощину, две ночи подряд — сперва Серга разведал и поставил вешки из бурьяна, потом мы с Шиловым перетащили тело, станок, ленты и воду, всё на белых санках-корытце, всё шёпотом. Серга на прощание оглядел лёжку, потрогал ледяной срез амбразуры и сказал единственное за две ночи:

— Хорошо сидишь. Злой стал, Довнар.

— Должок, — пояснил я. — С Ушакова висит.

Последнюю ночь перед делом я отлежал на Погосте один — обживал. Лёжку надо обжить телом заранее: знать, где у неё локоть, где колено, куда денется гильза и что будет видно в амбразуру в четыре утра, когда снег сереет. Мороз к полуночи дожал до тридцати; я лежал в двух телогрейках, на войлоке, с флягой за пазухой, и грел дыханием ладони по очереди, как учили — не здесь учили.

Странная это была ночь. Поле лежало передо мной чёрно-белое, насыпь горбилась, как спина, и где-то в этой спине, в одной из трёх своих нор, спал или не спал человек, с которым мы полгода стреляем друг в друга с переменным счётом. Я знал про него всё, что можно знать по звуку: как он дышит между парами, как терпит, как уходит. Я не знал, как его зовут, сколько ему лет и кого он сам слушает по ночам. И знать не хотел — вот что я понял на Погосте той ночью. Пока он работает тактом — я его перестучу. А станет работать по-человечески — рука дрогнет, и тогда перестучит он.

В другой моей жизни это называлось коротко и по-казённому. Здесь слова не было, а дело было то же.

Под утро я переполз назад, в лощину, и у первой вешки меня ждал Шилов с санками — молча, как будто так и надо, хотя по плану ждать было не велено. На обратной дороге он один раз спросил: