— Ушанку клюевскую видел? Борозда-то — на два пальца от виска.

— Видел.

— Ну вот, — многозначительно заявил Шилов, и больше мы к этому не возвращались.

Утро дуэли выдалось ясное, звонкое — по такому морозу звук летит далеко и честно, а мне только того и надо было.

Клюев начал в девятом часу, по смене их постов: с ложной лёжки, длинно, жадно, с провисом — полленты веером по насыпи, потом пауза, суетливая, испуганная, потом ещё полленты. Со стороны это выглядело так убедительно, что у меня на секунду сжалось сердце: молодой, дурной, долго не проживёт.

Немец взял паузу. Долгую, минут на двадцать, — и я понял, что он делает: он слушал, как я слушаю его. Проверял на второй заход.

Клюев отработал второй заход по расписанию — ещё хуже первого, с задержкой на перезарядке, растянутой до неприличия. И немец поверил.

Он ответил с Трубы. Первая пара легла у ложной амбразуры — пристрелочная, вежливая. Вторая — в амбразуру.

А я уже вёл. Труба открывалась мне с Погоста вдоль, в профиль, на все свои полтора метра чёрного зева под насыпью, и вспышка в ней встала для меня, как мишень на полигоне: я дал первую пару на его третьей, внахлёст, и вторую с доводкой ниже, туда, где за вспышкой лежит стрелок, и третью — по срезу трубы, осколком льда и кирпича.

И стало тихо.

Так тихо, как бывает только после пулемётного разговора: в ушах ещё стучит, а поле уже молчит. Клюев молчал по плану. Немец молчал не по плану — в его плане были переезд и ответ с Водокачки, я ждал этого ответа стволом на Водокачке, палец на спуске, минуту, три, десять.

Водокачка не ответила. Ни в этот час, ни в этот день.

— Взял? — спросил Шилов вечером.

— Не знаю, — честно сказал я. — Попал — слышал. А взял ли…

Ушанку с бороздой Клюев в тот вечер наконец снял и убрал в мешок. Посчитал, видимо, что сквитались.

А наутро началось то, чего я ждал меньше пули: слава.

Первым пришёл Недбайло. Постоял, покурил, посмотрел на насыпь.

— Говорят, снял ты его. Того, учёного.

— Кто говорит?

— Рота говорит. Вторые сутки молчит же.

— Молчит — не значит снят. Может, смены ждёт. Может, слушает.

— Рота считает — снял, — сказал Недбайло с нажимом, из которого следовало, что у роты мнение уже сложилось и меня о нём информируют, а не спрашивают.

Потом пришёл посыльный от Зубца — узнать «результат по известному вопросу»; потом позвонил — по телефону, освоились люди — старшина связи, интересовался «как обстановка на проводе», а на самом деле тем же. К вечеру, по донесениям Сани из деревни, в Рожнове бабы рассказывали друг другу, что «Федя ихнего первого стрелка побил об заклад».

— Об какой заклад? — мрачно спросил я у Сани.

— Не знаю. Так говорят. А побил?

— Не установлено, — сказал я гурьевским словом, и слово легло точно: не установлено.

Хуже нет для славы формулировки, и лучше нет для правды.

Ответ пришёл через двое суток, и пришёл не пулей.

Сначала Калужский доложил с чердака: на насыпи движение, смена — каски идут вереницей за гребнем, тыловая суета, повозки. Часть меняли, это было видно всякому, кто месяц смотрел на этот гребень в трубу. Свежая часть обживалась шумно, стреляла много и бестолково, и по этой бестолковости мы поняли, что прежних соседей — всех, со всей их выучкой — с участка сняли.

А в первую же тихую ночь Серга с Шиловым сползали к Трубе. Я просил посмотреть одно: следы. Кровь, волочение, брошенное — что скажет, чем кончилась моя третья очередь.

Вернулись под утро. Шилов молча положил на стол свёрток — плащ-палатка, а в ней железо.

MG. Тот самый, тридцать четвёртый, родной брат нашего. Кожух пробит дважды — моя доводка, я узнал свою работу, как почерк, — ствол погнут, короб посечён. Воевать этой машиной было нельзя. Носить её с собой при смене части не было никакого смысла.

Её и не носили. Её оставили. На бруствере у Трубы, сообщил Серга, поверх, на виду — не забыта, положена.

Я повернул приклад к свету. На прикладе, у затыльника, свежим ножом, по старому дереву, были вырезаны две пары зарубок. Две — и рядом две. С оттяжечкой между парами.

По двое.

— Живой, — сказал Шилов. — Крови нет. Ушёл со сменой.

— Живой, — согласился я. — И грамотный. Смотри, что пишет: машину ты мне побил, а меня — нет. Расписался и адрес не оставил.

— Оформлять? — спросил Пилипчук, уже пристроившийся сбоку с карандашом. — Трофей же. Хоть и битый, а железо.

— Этот — не по описи. — Я завернул приклад обратно в плащ-палатку. — Это не трофей, Пилипчук. Это письмо. Письма подшивают, но не оприходуют. Гринюк, найди ему место, где сухо.

Гринюк кивнул и забрал свёрток так, как забирают на хранение вещь, про которую всё поняли и переспрашивать не будут.

Клюев потом долго сидел над схемой — над обеими: нашей деревней и его, с Водокачкой и Трубой, — и наконец спросил про то, что грызло его, видать, с самого утра дуэли:

— Товарищ ефрейтор. А чего он пулемёт-то оставил? Ну, побитый. Закопал бы, утопил. А он — на бруствер, напоказ. Это ж… это он вам что сказать хотел?

— Хотел сказать: партия отложена. Не проиграна — отложена. Машину ты у меня выиграл, ход за мной, доску не убирайте. — Я свернул схемы вместе, его к нашей, лицом к лицу. — Вежливый человек. Ученый все-таки.

— И чего теперь?

— Теперь, Клюев, жить дальше и слушать. Такт у него приметный, а война тесная. Постучит ещё.

Когда мы в начале зимы уходили с рубежа за Рожновом вперёд, к насыпи, Шилов старую нитку телефонной связи — ту, первую, к бывшей огневой — не срезал, а смотал. Но смотал по-шиловски: до столбика у ручья, где катушка кончилась, а дальше провод остался висеть — «вернёмся, доберу». Потом участок по ручью отошёл при выравнивании к немцам, вернее — к ничьей полосе, где ходят все и не живёт никто, и провод этот висел там, забытый, вмёрзший, соединяя наш узел с пустотой.

Пустота ожила во втором часу ночи. Аппарат на столе звякнул — коротко, вопросительно, — и весь расчёт сел на лежанках разом, как по тревоге. Аппарат позвонил ещё раз, уже увереннее.

Я снял трубку. Привычка — вторая натура:

— Пулемётчик Федя у аппарата.

В трубке помолчали. Потом голос — мужской, простуженный, казённый — произнёс несколько слов по-немецки, с вопросительной интонацией. Свежая часть обживала хозяйство и прозванивала трофейные линии: висит провод — доложи, куда ведёт. Служба, всё понятно, у самих такая же.

Словарный запас расчёта на немецком направлении составлял, как известно, два слова, и оба достались нам в наследство. «Was ist das» к ситуации не подходило — это у нас спрашивать было нечего. Оставалось второе.

— Schweine, — сказал я в трубку.

И сказал не своим голосом. Голос вышел сам — зыковский, «майорский», с моноклем и оттопыренной губой, тот самый, от которого когда-то, у немецкой школы-штаба, лежала вся рота. Я услышал его со стороны и на секунду сам обмер.

На том конце обмерли на дольше. Потом набрали воздуху — и понеслось. Немец говорил долго, громко, со сложными периодами; он выходил на верхние ноты и возвращался, он приводил, судя по интонации, доводы, он ссылался, кажется, на инстанции. Расчёт сидел вокруг аппарата в полной тишине, боясь дышать, и только Клюев в конце тирады уважительно определил:

— Не согласен, видать.

— Основательно не согласен, — подтвердил я и повесил трубку.

Аппарат тут же зазвонил снова. Мы не ответили: пусть остаётся за ним последнее слово, нам не жалко, у нас зато первое было.

— Это кто был-то? — спросил Клюев шёпотом.

— Абонент, — сказал я, укладываясь. — Запиши в опись, Калужский: линия «ручей», одна штука, на связи противник. Числить как… принадлежность для изучения настроений.

Калужский, судя по скрипу карандаша в темноте, записал.

Я лежал и слушал, как за стеной ровно дышит Машка, как под окном хрустит снегом гусь, обходящий пост, и думал про двоих немцев, с которыми у меня теперь были отношения: один расписался на прикладе и уехал, второй поселился в проводе и не согласен.