Я встряхнул головой, прогоняя наваждение.

Хватит думать. Мысли — плохой помощник, когда они ходят по кругу — нужно действие или бездействие, но правильное.

Поднял голову. Небо потемнело, звёзды проступили ярче — холодные гвозди в бархате ночи. Самое время.

Резко встал с лавки, разминая затёкшие ноги. Тело просило движения, а разум тишины. Повернулся спиной к огням деревни и зашагал к узкой тропе, ведущей вверх, на Скалы Молчания. Там, наверху, ветер выдует лишние мысли, а камень заберёт лишний жар. Там всё станет проще.

Я надеялся на это.

Подъём на Скалы Молчания был для меня чем-то вроде перехода через границу миров. Внизу оставалась деревня с запахами жареной рыбы, смехом в таверне и липкими взглядами Тито — старого Кузнеца, а здесь, наверху, начиналась территория ветра и камня.

Ступени, вырубленные четыре года назад в известняке, были знакомы моим ногам до каждого скола. Я поднимался быстро, не сбивая дыхания, чувствуя, как мышцы пружинят на подъёме. Воздух менялся с каждым метром — становился суше и резче. Здесь пахло диким розмарином и йодом, и этот запах прочищал голову лучше ледяной воды.

Выбравшись на плоский выступ, нависающий над морем, я остановился. Камень под ногами ещё хранил дневное тепло — щедрый дар южного солнца. Внизу, в двадцати метрах под обрывом, бухта уже погрузилась в сиреневые сумерки, и только пена прибоя белела во тьме.

Я прошёл к самому краю и сел, привычно скрестив ноги.

Глаза закрылись сами собой.

«Дыхание Жизни».

Мне не нужно настраиваться или призывать энергию — здесь, на границе стихий, Ци была плотной и осязаемой. Я сделал вдох, и она вошла в меня, лишённая той агрессивной жажды, что свойственна энергии огня, и той тяжести, что несёт энергия земли. Она просто заполнила, как вода заполняет сухой кувшин, растекаясь по системе меридианов.

Тепло разлилось по груди и скользнуло вниз, к животу. С каждым выдохом граница между кожей и воздухом истончалась. Я переставал быть Каем — кузнецом с уступа, а становился частью скалы, частью ветра, частью далекого гула волн.

Тишина внутри стала абсолютной — ни мыслей о Доменико, ни тревоги о завтрашнем дне — только ровное течение энергии по восстановленным каналам.

И вдруг — толчок.

Глубоко внизу, где должен быть вход в Нижний Котёл, что-то шевельнулось — похоже на удар сердца огромного зверя, запертого в тесной клетке.

Пульсация прошла по всему телу, отдаваясь жаром в кончиках пальцев. «Внутренний Горн» просыпался. Давление в замурованном центре росло.

Раньше я бы встревожился — напряг бы волю, пытаясь задавить пульсацию, загнать обратно в темноту. Боролся бы с собой, тратя силы на то, чтобы закрыться от неизвестности и странных, непонятных ощущений.

Но пять лет научили меня другому. Не борись с рекой — дай ей русло.

Я не стал давить, а просто наблюдал — смотрел внутренним взором, как волна жара бьётся о рубцовую ткань, как ищет выход и, не находя его, мягко откатывает назад, растворяясь в общем потоке. Позволил этому чувству быть. Позволил Горну пульсировать, признавая его право на существование, но не давая власти над собой.

Ту-дум… — удар стал тише.

Ту-дум…- ещё тише.

Зверь потянулся во сне, проверил прутья клетки и, успокоенный моим ровным дыханием, снова затих.

Перед глазами на периферии сознания вспыхнули привычные строчки:

[Целостность меридианов: 99.00%]

[Статус барьера: Без изменений]

Девяносто девять — число, ставшее проклятием и спасением. Рана, которая зажила, но оставила толстый шрам. Я не испытал разочарования, лишь спокойное принятие того, что сегодня стена устояла. Опять.

Медленно разжал ноги и встал.

Привычно принял «Стойку Тысячелетнего Вулкана» — ноги чуть согнуты, руки опущены ладонями к земле. Нужно сбросить излишки, заземлить ту энергию, что всколыхнулась от пульсации Горна. Выдохнул, представляя, как жар стекает через пятки вниз, в толщу известняка. Камень под ногами отозвался вибрацией — скала приняла все безропотно.

Минута неподвижности.

Когда открыл глаза, мир окончательно погрузился в ночь. Небо над головой стало высоким куполом из чёрного бархата, пробитым тысячами звёзд.

Я развернулся и начал спуск. Тело было лёгким, голова ясной. Страхи и сомнения, терзавшие полчаса назад, отступили, превратившись в мелкую рябь на глубокой воде.

Впереди был дом, ужин и простая, понятная работа, которая ждала меня на верстаке. Мой рабочий стол прямо внутри дома. Решил, что доделаю сегодня все, что планировал.

Дом встретил прохладой и запахом сухих трав. Я чиркнул кремнем, запаливая масляную лампу. Жёлтый огонек разгорелся, выхватывая из полумрака скромное убранство: стол, две табуретки, полку с глиняной посудой и небольшой верстак в углу.

На столе, накрытый чистой тряпицей, стоял пузатый горшок. Поднял ткань — запах рыбного бульона и печёных кореньев ударил в нос. Марина часто оставляла еду, когда я задерживался в кузне или уходил на скалы, делая это с той ненавязчивой заботой, от которой невозможно отказаться.

Ужин был прост и скор. Я ел медленно, чувствуя вкус каждой ложки. Вымыв горшок, поставил его на полку.

Затем потянулся под верстак, где в промасленной ветоши лежал свёрток. Нож для Марины — это не подарок, и уж тем более не романтический жест — это заказ. Хозяйка «Трёх Волн» пожаловалась третьего дня, что старый тесак совсем перестал брать хребты крупной рыбы. Я обещал сделать новый.

Развернул тряпицу. Лезвие тускло блеснуло в свете лампы.

Простая углеродистая сталь — ничего сверхестественного. Весь секрет был в геометрии. Я сделал клинок чуть уже обычного, с плавным изгибом режущей кромки и спуском от обуха в линзу. Такой нож не застрянет в плотном мясе тунца и не выкрошится о кость, если рука дрогнет.

Сел на табурет, достал точильный брусок из мелкозернистого песчаника и капнул на него масла.

Шшшрк… шшшрк… шшшрк…

Монотонный звук наполнил комнату. Руки двигались сами. Угол заточки — пятнадцать градусов — не больше, не меньше. Я чувствовал микроскопические неровности металла пальцами, словно те были продолжением меня. «Зрение Творца» здесь не нужно — достаточно памяти мышц.

Марина… в её жизни не было места Ци, прорывам, монстрам и древним проклятиям. Были дети, счета за муку, протекающая крыша и пьяные рыбаки. Рядом с ней я переставал быть «кузнецом с Севера» и становился просто человеком, которому можно подложить лишний кусок пирога и пожурить за небритую щеку.

Этот нож был моим способом сказать «спасибо» на понятном ей языке. Языке пользы.

Шшшрк…

Провёл подушечкой большого пальца поперёк лезвия. Кожа даже не почувствовала касания, но тонкий заусенец исчез. Острота была бритвенной. Волос с предплечья отлетел, едва коснувшись кромки. Готово. Я снял с лезвия масло, протёр чистой ветошью и вложил в простые деревянные ножны.

В этот момент в открытое окно влетел порыв ветра, а вместе с ним звуки. Снизу, от причала, долетел взрыв хохота и чей-то громкий голос, перекрывающий шум прибоя.

В таверне гуляли. Я замер, прислушиваясь. Обычно в «Трёх Волнах» к этому часу становилось тише — рыбакам вставать до рассвета. Но сегодня шум был другим: в нём чувствовалось возбуждение, азарт, что-то новое, нарушающее привычный ритм сонной бухты.

В памяти всплыли слова Доменико: «Тебя вчера не было, ты не слышал. А там был человек — чужак из Столицы…» Столичный торговец. Человек в сапогах из кожи песчаного дьявола, который разбрасывается золотом за байки о Левиафане.

Любопытство, которое старательно глушил в себе пять лет, вдруг подняло голову. Кто он? Очередной богатый бездельник, ищущий острых ощущений? Или кто-то серьёзнее? Сальери тоже торговец, но за его улыбкой скрывается стальная хватка. Связаны ли они?

Посмотрел на нож в руке. Марина всё равно ещё не спит — таверна полна народу, ей наверняка нужна помощь или хотя бы доброе слово. Я мог бы отнести заказ завтра утром…

— А мог бы и сейчас, — пробормотал, чувствуя, как губы трогает усмешка.