Скобы тут ни при чём. Они просто стоят там, где тесно, и сдаются первыми. Поставь их на каждое кольцо, будет рвать между ними. Сними совсем, поведёт обруч. Хоть из золота отлей, порвёт рядом.

Я встал, с кольцом в руке.

— Мастер Наплав, — сказал я. — Вы стояли у помоста, когда она лопнула. Трещало сразу? Одним разом?

Гедрих нахмурился. Открыл рот, видно, хотел огрызнуться, но передумал и задумался всерьёз.

— Нет, — сказал медленно. — Толчками. Щёлкнет, потом тихо. Потом опять щёлкнет. Мы ещё думали, остывает неровно.

— Вот, — сказал я.

Я подошёл к помосту и положил кольцо на край, изломом вверх, так, чтобы Ольх видел.

— Видите полоски? Каждая полоска один удар. Её рвало раз за разом, по шажку. Ядро дышит, магистр. Толчками, как сердце, только медленнее. Раз, потом пауза, потом снова.

Ольх наклонился над кольцом. Смотрел долго.

— Вашу оправу строили, чтобы держать, — продолжил я. — Строили клетку, глухую и крепкую, а у клетки выхода нет. Каждый толчок обходит по жилам кругом, по крючьям идёт в кольца и ищет, где тесней всего. Находит у скоб, там, где круг заужен. Ложе снизу глухое, вниз ему не уйти. Вот он и копится в одном месте, пока не порвёт. Скобы ни в чём не виноваты. Они там просто стоят. Куда бы вы их ни ставили, порвёт рядом.

— И что же нужно? — спросил Ольх тихо.

— Дать ему дыхание. Ядро надо вести, раз уж оно живое. Нужен затвор с промежутком, который толчок пропускает дальше, а обратно не пускает. Тогда кольца станут руслом, и давление пойдёт по ним дальше.

Говоря это, я вспомнил стол в Заречье и руну Иса на проводнике для Виго. Я тогда сам себе твердил: оставь промежуток, Кай, оставь промежуток, иначе сердце захлебнётся. Для одного больного старика мы тогда это делали, на маленькой медной трубке. А тут то же самое, только в сто раз больше. И Виго этого уже никогда не узнает. Его кольца лежат тут, а он так и не узнал, куда они легли.

Я сглотнул.

Ольх выпрямился. Лицо у него изменилось, и на этот раз я видел это ясно. Брови у него приподнялись, и смотрел он на меня так, как, наверное, смотрел на больного, когда наконец понимал, что с ним. Видно было, что ответа он сам не знал и не мог знать. Но то, что он услышал, попало куда-то в то место, где у него давно зияла пустота.

— Похоже на правду, — сказал он медленно. — Очень похоже.

Гедрих стоял багровый. Жилы на шее у него снова вздулись, но спорить он не стал. Ему было нечем. Он сам стоял у помоста и сам слышал, как щёлкало толчками.

Ориан у колпака довольно улыбался.

— Но вы, мастер, чего-то не договорили, — сказал Ольх. — Затвор. Промежуток. Каков он должен быть? И куда, скажем так, ведёт ваше русло?

— Вот этого я сейчас сказать не могу, — ответил я. — И никто не скажет.

На чертеже перед глазами оставались два тёмных пятна. Точка выхода. Параметры приёмника.

— Затвор надо подогнать под ритм Ядра. Под его дыхание. Как часто оно бьёт и сколько держит паузу. По излому этого не прочесть, излом говорит только, что бьёт. А чтобы узнать, как, надо стоять рядом и слушать. Это раз.

Я поднял второй палец.

— А на другом конце русла стоит человек. Тот, кому всё это предназначено. Выход и его ширину надо подгонять под него. Какие у него меридианы и сколько он примет. Ошибёшься в одну сторону, и он не получит ничего. В другую, получит лишнее. Делать оправу, не видя ни Ядра, ни человека, всё равно что подковывать коня, которого тебе даже не показали. Можно, конечно. Только подкова потом слетит на первой версте.

Ольх смотрел на меня и молчал. Потом медленно кивнул.

И тут подал голос Алекс.

— Прошу меня, конечно, простить, — сказал он со своего места у колец, вежливо, ровно. — Но, может быть, кто-нибудь объяснит, зачем здесь я?

Все повернулись к нему. Он стоял всё так же, с сумкой на плече, и, кажется, даже не моргнул под этими взглядами.

— Может, меня о чём-нибудь спросят? Перед людьми выступать я не люблю, это правда. Но поговорить об алхимии для меня любимое занятие. А раз уж мы так удачно подобрались к Ядру…

Ольх посмотрел на него. В лице у магистра ещё не улеглось то, что сделал с ним мой ответ, и на Алекса он смотрел будто сквозь.

— Признаться, — сказал он, — я и сам не вполне понимаю, зачем вы здесь, лекарь. Я стоял за то, чтобы пригласить мастера. Кузнеца. А всё, что я прежде говорил другим о вашем искусстве, я повторял с чужих слов.

Алекс моргнул. Впервые за вечер я увидел, как он растерялся: на секунду у него дрогнули пальцы на ремне сумки.

— С моих, — сказал Ориан. — И позвать вас сюда тоже была моя мысль.

Он отошёл от колпака и пошёл к Алексу, медленно, разглядывая его так же, как разглядывал меня.

— Я о вас слышал, лекарь. Слухи до Белых Ступ доходят, они тут, знаете ли, оседают на дне, как осадок в колбе. Говорят, вы сняли пробку в Нижнем Котле. Ту, что снять нельзя.

Он остановился в двух шагах от Алекса.

— Рубцовую, на каналах, которые уже срослись по-новому. Это, лекарь, по нашим меркам работа тоньше иглы. Половина магистров этого Дома за неё бы не взялась, а вторая половина взялась бы и убила больного.

Я слушал и думал. Ведь и правда. На допросах в Сером Доме Алекс ни словом не обмолвился, что на Иль-Ферро Совет держал про запас и его собственное средство против Сольфара, вытяжку из чёрной хвори. Он говорил только про Башню Целителей и про травы. Значит, кроме штопки, они про него ничего толком и не знают. Одна штопка. И её, выходит, хватило. Или у них свои причины тащить сюда Алекса, которых я пока не вижу.

— Кузнец и алхимик в паре, — продолжал Ориан, — если они друг друга понимают с полуслова, стоят дороже двух отдельных мастеров. Много дороже. Я таких пар за всю жизнь видел две. Одна была в Горниле. — Он бросил на меня короткий взгляд.

Алекс посмотрел на него снизу вверх, прищурился.

— А вы-то кто?

Ориан улыбнулся.

— Кай расскажет. Мы давние знакомые.

Он слегка поклонился, по-старому, как кланялись когда-то в Оплоте.

— Ориан. Алхимик. Вы, полагаю, и сами догадались или я могу в вас разочароваться?

— По запаху, — согласился Алекс. — Болотник, полынь и что-то палёное, чего я пока не разобрал. И вы над жаровней сыпали по щепоти и ждали между каждой. Так делают те, кто знает, что передозировка хуже недодозировки.

— А вы интересно пахнете, лекарь, — сказал Ориан. — Белым осовцем и упрямством. Осовец у нас на складе мешками. А второе в составах не продаётся.

Алекс хмыкнул.

— Осовец я хотя бы умею дозировать.

Ориан засмеялся. И впервые за весь вечер смех у него вышел почти настоящий, короткий и хриплый, так что он, кажется, и сам ему удивился.

— Только алхимик и поймёт, — сказал он, глядя на Алекса.

Алекс улыбнулся уголком рта.

Он поправил ремень сумки и, не спрашивая ни у кого позволения, сделал несколько шагов в глубь зала, к столам с жилами, и огляделся.

— Честно скажу, — проговорил он, — я на этом празднике жизни чувствую себя немного лишним. Но я уже здесь. А от такого занятного дела я отказаться теперь не смогу, хоть режьте. Так что выгонять меня придётся с охраной.

— Выгонять никого не придётся, — сказал Ориан.

Алекс притворно выдохнул, приложив ладонь к груди.

— Ну слава богам.

Я посмотрел на Ольха.

— Так что насчёт Ядра? — спросил я. — Его можно увидеть?

Ольх чуть приподнял брови.

— Пусть с охраной, — сказал я. — Пусть сколько угодно стражи стоит, мне всё равно. Я хочу поскорее приступить к работе. А тут, сами видите, работать пока не с чем. Тут можно только смотреть на то, что не получилось.

Ольх не успел ответить. Ориан повернулся ко мне, и улыбка его стала тоньше.

— Скажи мне, мальчик, — сказал он. — В чём, по-твоему, главная опасность? Когда силу Ядра Морского Лорда передают человеку. В чём она?

Я насторожился. Вопрос был с подвохом, это я понял сразу, по тому, как мягко он его задал. И по тому, как Ольх перестал смотреть на кольцо и поднял глаза на меня. Весь вечер они вели меня к чему-то, ступенька за ступенькой, и сейчас, кажется, ждали, что я скажу про оправу. Что она может рвануть.