Открыл он её на закладке, взглянул на заглавие раздела, потом перелистнул к началу и некоторое время читал, держа лампу так, чтобы свет падал на страницу.

— Скажите мне, мастер Ориан, — проговорил он, не поднимая глаз. — Вы знаете кузнеца по имени Кай?

Вот оно, подумал Ориан.

Мысли у него в голове пошли быстро и ровно, как у постели больного, когда счёт идёт на минуты. Солгать, что не знает, нельзя, при дворе Конрада слишком многие помнили, кто ковал «Кирин», и Ольх проверит это без труда. Сказать всё значило отдать Ольху обещание вместе с мостом, единственное, что у него сейчас было своего, и тогда магистр станет решать один и, скорее всего, постарается держать кузнеца подальше от государя. А кузнец должен стоять у обряда. Значит, говорить надо правду, только ту её часть, которую Ольх может проверить сам. И так, чтобы магистр сам захотел позвать мальчишку.

— Знаю, — сказал он. — Знал, вернее. Пять зим назад, в Каменном Пределе. Он из Верескового Оплота, был там подмастерьем у кузнеца, потом попал в Чёрный Замок. — Он помолчал. — Большой мастер, магистр. Он сковал клинок, которым в Пределе убили Мать Глубин.

Ольх поднял глаза от книги.

— Значит, это правда, — сказал он медленно. — То, что шепчут. Что барон фон Штейн к этой победе руки не прикладывал. Как, скажем так, и вы, хотя при вашем бароне рассказывают иначе.

Ориан улыбнулся одними губами.

— При бароне рассказывают многое, магистр. Барону приятно думать, что победа досталась его роду, а мне не было смысла его разубеждать. Руку к тому клинку я приложил, не скрою. Но ковал его мальчик.

— Мальчик, — повторил Ольх.

— Тогда был мальчик.

Ориан подошёл ближе и протянул руку к книге. Рукав мантии сполз, и взгляд магистра на миг задержался на синих полосах у него на запястье. Ольх помедлил и отдал книгу. Ориан перелистнул к тому месту, где почерк переписчика становился неровным, и повернул страницу к свету.

— Вот, магистр. Это я и читал, пока вы поднимались. Мне хотелось понять, что за имя назвал государь, и, кажется, я нашёл.

Ольх наклонился и прочёл вслух, негромко:

— «Предки звали Его Шар-Кадэн и приносили Ему дары на высоких местах…» — Он дочитал до конца страницы и перешёл на следующую. — «Он говорит устами спящих и умирающих, ибо воля их ослабла и дверь открыта».

Он выпрямился.

— Древнее божество, — сказал Ориан. — Здешнее. О нём давно забыли, даже имени не осталось нигде, кроме таких вот книг. А сегодня ночью оно говорило устами государя и просило привести к себе этого кузнеца. Чего оно хочет, магистр, я не знаю. Но кузнеца оно желает видеть, в этом я уверен.

Ольх смотрел на него долго.

— И на чём основана ваша уверенность? Кроме того, что вы стояли рядом?

Ориан вернул ему книгу и, не отвечая, подошёл к соседнему стеллажу, где полчаса назад видел тонкий томик в сером переплёте. Он искал там тогда совсем другое и отложил его, едва пробежав глазами первые страницы, но запомнил. Теперь он снял его с полки и раскрыл. «Книга Течений, или О течениях Ци и судьбы. Записи провидцев».

Он полистал, нашёл, что искал, и прочёл вслух:

— «Ци течёт, как река, и судьба течёт вместе с нею. Есть те, кто стоит у истоков рек и поворачивает их». — Он перевернул несколько страниц. — И вот ещё. «Бывает, что спящий говорит чужим голосом и называет имя того, кто ему ещё не встречался. Такое имя записывай. Оно придёт».

Он закрыл томик и посмотрел на Ольха.

— Сколько я при государе, магистр, этого имени при нём ни разу не произносили. Новости ему дают по капле, вы знаете это лучше меня, и кузнецов среди них не было. И всё же он его назвал. Старые практики считали, что такие силы направляют течения. Подводят людей к тому, что им суждено. Что если то, о чём здесь писано, ведёт государя к Перерождению? Что если обряд, который мы готовим, и есть для него дорога туда, а кузнец на этой дороге почему-то нужен?

Он помолчал и добавил:

— Это лишь предположение, магистр. Точного ответа я вам дать не могу. Его у меня нет.

Ольх не ответил. Он стоял с древней книгой в одной руке и лампой в другой, а пламя лампы ровно горело в неподвижном воздухе.

— Это всё? — спросил он наконец.

— Всё.

— Больше ничего вы не хотите мне сказать? Мальчик слышал не всё. И понял, разумеется, ещё меньше.

Ориан выдержал его взгляд.

— Ничего, магистр.

Ольх медленно кивнул.

— Тогда я, с вашего позволения, почитаю, — сказал он. — Здесь, сейчас. И попрошу вас остаться при мне. Если встречу место, которое не пойму, вы мне его растолкуете.

Ориан понял, что это значит. Ольх не собирался выпускать его из виду, пока не прочтёт всё сам, и не собирался читать в одиночку, чтобы Ориан потом не мог сказать, будто магистр что-то понял неверно. За двадцать шесть лет лекарства Ольх научился различать, когда больной говорит правду, а когда утаивает, и сейчас, похоже, просто решил не спорить вслух.

— Разумеется, магистр, — сказал Ориан.

Они сели за длинный стол у окна, закрытого ставнем. Ольх раскрыл книгу и стал читать, медленно, иногда возвращаясь на страницу назад, а Ориан сидел напротив и смотрел, как свет лампы ползёт по строкам. Часы Строителей пробили четыре, и где-то в темноте между стеллажами скреблась мышь.

Иногда Ольх задавал вопрос. Что значит «узел меж узлами»? Почему переписчик пишет «Исток» с заглавной буквы? Ориан отвечал как мог, осторожно, ни разу не сказав больше, чем было на странице.

Потом Ольх остановился.

Он долго смотрел в одно место, и Ориан видел, как у него чуть шевелятся губы. Потом магистр развернул книгу к нему и положил палец под строку.

— Прочтите, мастер. Вслух. Мне нужно услышать это от вас.

Ориан прочёл:

— «Кто примет в себя сердце Владыки всё, без остатка, с волей его и с привязью, тот займёт место его в жилах. Плоть его не удержит такой силы и перерастёт себя, разум его уступит, и то, что было человеком, уйдёт туда, где жил зверь».

Он замолчал. Ольх сидел неподвижно.

— Мы готовим обряд, — сказал магистр тихо, — чтобы вернуть государю годы. Сотню лет. Две. Так сказано у Корнелиуса, на этом стоит всё, что мы делаем, мастер. А здесь сказано, что сердце Владыки может забрать у нас государя целиком. И то, что вернётся с ложа, будет уже не он.

— Если отдать ему всё сразу, — сказал Ориан. — Здесь так и написано. Всё, без остатка. При тонком перегоне…

— При тонком перегоне. — Ольх поднял на него глаза. — А теперь представьте себе, мастер, что то, что говорило сегодня устами государя, желает именно этого. Чтобы он принял всё. Чтобы встал на место зверя. Вы ведь сами только что прочли мне, что оно говорит устами умирающих и что Владыки ему служат. А у Морского Лорда в этой самой книге своя страница, и на ней чья-то закладка.

Он помолчал.

— Как его ни назови, мы не знаем, чего оно хочет от государя и чего хочет от вашего кузнеца. А обряд через несколько недель. Мне это нужно выяснить, мастер. Мне это нужно выяснить раньше, чем Ядро понесут в Зимний Дом.

Ориан помедлил для вида, хотя ответ у него был готов давно.

— Тогда, магистр, — сказал он, — чтобы это выяснить, придётся позвать кузнеца.

Ольх закрыл книгу и положил на неё ладонь. Ногти у него были срезаны коротко, по-лекарски, и пальцы спокойно лежали на почерневшей коже.

— Кузнец, — сказал он, — уже в городе.

Ориан поднял брови.

— Серый Дом донёс мне о нём, едва он прошёл Врата, — продолжил Ольх. — Приехал с Иль-Ферро в какой-то пёстрой компании, и бумага от королевского агента у него, скажем так, слишком удобная. И он, мастер, если верить тому, что подтвердили на очной ставке наши новые кавалеры Солнечной Цепи, сковал оружие, которым на Иль-Ферро убили Морского Лорда. Того самого, чьё сердце лежит у нас в холодной камере. И ещё одно, против второго зверя, что спал под горой у них на острове.