— Поэтому всё, что мы сделаем, мы сделаем этой ночью. Тот, кто первым выйдет к телу, хозяин ночи. Тот, кто первым объявит о смерти, хозяин утра.

— Что мне делать?

— Одеться в чёрное. Сейчас. И идти в Зимний Дом скорбящим племянником, пешком через Сады. Ольх вас не пустит, это неважно. Важно, чтобы вас видели у дверей. К утру прислуга и стража расскажут всему городу, что наследник пришёл первым, в слезах, а Грифонов там не было.

— В слезах, — сказал Эймонд.

— Если получится.

Принц коротко хмыкнул и тут же погасил улыбку.

— Дальше.

— Дальше, ваше высочество, траурный бой. Часы Строителей должны ударить по вашему слову. Мой человек ждёт у поворота галереи, у Башни Часов его знают, ему нужна только ваша записка. Город проснётся под этот бой и запомнит, кто велел дать бой.

— Пишите. Я подпишу.

Вейт достал из-за отворота сложенный лист: записка была готова ещё на лестнице, оставалось место для подписи. Принц пробежал её глазами, вывел имя, обмакнув перо в чернильницу на каминной полке, и вернул.

— Ольх, — сказал Вейт, пряча лист. — Государя нет, и хозяина у него теперь тоже нет. Он это поймёт к рассвету, если ещё не понял. Позовите его к себе сегодня же, до Совета. Скажите, что он остаётся лекарем Короны и что его Дом вам дорог. Взамен он отдаст вам две вещи. Папку Серого Дома о Костнице, ту, которой держал кузнеца. И Ядро.

— Ядро, — медленно сказал Эймонд. — Его ведь хотели… для дяди.

— Дяди больше нет, а Ядро осталось. Тот, кто держит его, держит силу, которой хватит и против Каганата, и против трона. Если Патриции решат оставить его себе, через месяц с ними будет не о чем говорить. До рассвета у Белых Ступ должны стоять наши люди, Тропы и стража Золотой Руки. Утром вы объявите Ядро достоянием Короны. Слово «Корона» здесь важнее слова «принц».

— Хорошо, хорошо. — Эймонд потёр лицо ладонями. — Голоса?

— Палата Счёта с вами, лорд Сорель ждёт. Дож Вальери и Морелли с Купеческим Кругом ваши, им нужен мир, а мир есть только у вас. Барон Кресс продаст голос тому, кто первым заплатит, поэтому заплатить надо сегодня и вдвое, пока Дюваль не подумал о том же. Мерль…

— Мерль меня терпеть не может.

— Мерль никого не может терпеть, поэтому ему и доверяют. Пообещайте, что протектором он останется при вас. Нейтральный протектор, который утром объявит, что в городе порядок, принесёт вам больше любого союзника.

Принц кивал. Он сидел прямо, халат у него сполз с плеча, но он этого кажется не замечал.

— Мариус, — сказал Вейт.

Эймонд скривился.

— Он смотрит на меня так, будто я таракан на его сапоге.

— Смотрит. И всё же попросите его остаться Хранителем Короны. Лично и при свидетелях. Пусть он первым принесёт вам присягу. Против Каганата нам нужна его сила, а против Совета Домов нужны ключи от регалий, которые у него.

— А если он откажет?

— Тогда ключи потребует Совет, и это будет уже не наша беда. — Вейт помолчал и сказал тише, будто думал вслух: — Хуже другое. Присягу он давал государю, самому человеку. Государь умер, и его клятва кончилась вместе с ним. До новой, которую он принесёт коронованному, сильнейший практик столицы ничем не связан.

— И где он сейчас?

— Был в Зимнем Доме, у тела. Потом вышел один, но у Садов мои люди его потеряли.

Эймонд посмотрел на него, и в его голубых глазах впервые за весь разговор мелькнуло что-то трезвое.

— Вас это беспокоит.

— Меня беспокоит всё, чего я не знаю, ваше высочество. Это моя служба.

Принц помолчал, потом повёл плечом, натягивая халат.

— Парад.

— Парад отменим. Сначала похороны, а через девять дней коронация. Солнечную Цепь барону фон Штейну не вручат. Государь не успел, а нового короля об этом никто не просил. Брока усатого оставьте, на площади его любят. Он вам ещё пригодится.

— Конрад, — проговорил Эймонд, голос у него стал злым. — Этого дикаря я бы вырезал вместе с родом, Вейт, сегодня же, пока он…

— После коронации, ваше высочество, и тихо. Сегодня вы скорбите и никого не режете.

Эймонд выдохнул сквозь зубы, потом неожиданно усмехнулся.

— А кузнец?

— Кузнец пусть сидит. — Вейт позволил себе на мгновение улыбнуться одними глазами. — В Молчальне он в сохранности. Там до него не дотянутся ни Ольх, ни Патриции, а дознаватели тронут его только по слову Хранителя. Выпустите его потом указом нового короля, и он будет вам должен. Мастер, который сковал оружие против двух Владык, нужен вам свободным и благодарным.

— Свободным и благодарным, — повторил принц. — Мне нравится. Первый указ?

— Первым указом, ваше высочество, посольство к Дожу Вальери. Мир с Лигой. Бумаги готовы, лежат у меня третий месяц.

Эймонд поднялся. Он постоял у камина, глядя в угли, а потом обернулся. Вейт впервые увидел на его лице что-то похожее на взрослое выражение.

— Чёрное, — сказал принц громко, в сторону двери. — Принесите чёрное.

Слуга внёс камзол. Пока Эймонд, путаясь в рукавах, его натягивал, Вейт подошёл и снял с лацкана белую лилию, которую принц по привычке переколол с халата. Эймонд проводил её взглядом, но ничего не сказал.

Они вышли в галерею над Садами. Внизу шелестели тёмные деревья, а справа над ними чернела крыша Зимнего Дома, в окнах опочивальни горел свет. Вейт отдал записку человеку, который ждал у поворота, и тот ушёл к лестнице, не прибавляя шагу.

Они успели пройти половину галереи, когда ударили Часы Строителей.

Первый удар вышел низкий и дребезжащий, так что задрожало стекло в фонаре над головой. Потом повисла долгая пауза, и только после неё ударило во второй раз. Так бьют только по одному поводу. Где-то в Поясе, в окнах начали зажигаться огни.

Эймонд остановился и вцепился в перила.

— Идёмте, ваше высочество, — сказал Вейт. — Медленнее. Вы идёте к дяде.

Король Теодорик лежал на спине, и смерть ничего в нём не изменила.

Мариус стоял у ложа уже давно. Ольх вполголоса говорил что-то над телом ученикам, а за ширмой тихо плакал служка, тот самый, что прибежал босым. Северный алхимик сидел на скамье у стены, обхватив одной рукой запястье другой, и смотрел в пол. Мариус их почти не слышал.

Двадцать шесть лет он стоял у этого человека за плечом. Носил ключи от Венца и печати на поясе, под плащом, у брони. Ездил туда, куда его посылали. В Западных Пределах вешал каждого десятого, потому что так велел закон, а закон был словом этого старика. Он смотрел на сухие руки поверх горностая, да на синие ногти и ждал, что почувствует хоть что-нибудь. Хоть горе, хоть жалость, всё равно что.

Почувствовал он лёгкость.

Тяжёлая присяга лежала на нём двадцать шесть лет, и он давно перестал замечать её вес. Теперь её не было. Он ощущал это так же ясно, как ощущал собственную Ци под кожей: что-то, что держало его в стойке, разжало хватку и ушло вместе с последним вдохом старика. Над Мариусом больше никого не было. Впервые с тех пор, как он мальчишкой пришёл в Серые Плащи, над ним не стоял ни один человек.

Он подумал о наследнике и о его голосе, который срывается на высокий тон, когда речь заходит о троне. Принц будет коронован через девять дней. Будет мириться с Лигой и раздавать подати купцам. Будет прощать кого скажут Тропы, точно так же, как Конрада фон Штейна простили сверху, не спросив Мариуса, хотя он стоял с бумагами ревизии в руках, и всё в них было ясно. Из поблажек ткётся хаос. Он сказал это магистру у арки, при кузнеце, и говорил много раз до того, но всякий раз закон, которому он служил, отменяли люди, которые были слабее его.

Он повернулся и вышел. Ольх что-то сказал ему вслед. Мариус не обернулся.

Галерея над Садами была пуста. Внизу кто-то бежал по дорожке с фонарём. Мариус шёл ровно, с одинаковым промежутком между шагами, а с каждым шагом всё яснее понимал, куда идёт.

Тягу он чувствовал с того дня, как Ядро привезли из порта и на носилках спустили под Белые Ступы, оно тянуло его к себе всякий раз, когда он стоял у арки холодной камеры. Тянуло тихо и упорно. Он стоял на страже и держал это в себе, как держал Межу на пороге опочивальни, черту, которую пересекают только по слову государя. Слова больше не было. Межа погасла.