Заминка вышла на нашем дворе.

Генерал остановился против будки с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ», прочитал, перевёл взгляд на Абонента, сидящую у будки по стойке, которую не всякий строевик покажет, потом на гуся, занимавшего свой рубеж у хлева с видом почётного караула.

— Капитан, — вопросил генерал, — почему на позициях животные?

— Не животные, товарищ генерал, — Векшин был готов, он теперь всегда был готов. — Средства. Пост звукового охранения и принадлежность подвижная для беспроводной передачи распоряжений. Обе единицы по описи, обе задействованы в системе управления. Принадлежность имеет благодарность в приказе.

— В приказе, — повторил генерал тоном человека, у которого пошатнулась картина мира. — Продемонстрируйте.

Демонстрацию я взял на себя, потому что знал маршрут. Калужский на чердаке написал записку по всей форме, заложил в капсулу, и Абонент ушла по линии — как всегда, со своим фирменным крюком. Через семь минут она сидела перед генералом и ждала, пока свита сообразит, что капсулу надо открыть.

Генерал открыл лично. Развернул записку. Прочитал вслух:

— «Проверка связи по требованию командования. На чердаке порядок. Наблюдаю свиту, дистанция триста». — Он перевернул листок. — Тут ещё… другим почерком: «Каша будет к четырнадцати. Бачок верните».

Пауза стояла генеральская — никто не смел первым. Генерал перечитал приписку, посмотрел на часы, потом на меня:

— Кто дописывает?

— Кухня, товарищ генерал. Маршрут принадлежности проходит через пищеблок, повар использует попутную корреспонденцию. Мы пробовали пресекать — связь начинает работать хуже. Пришлось узаконить.

— Логично, — неожиданно постановил генерал. — Довольствие — основа устойчивости связи. — Он вернул мне записку и двинулся дальше, но через два шага притормозил: — А бачок верните. Непорядок.

Бачок в тот же день был найден, отмыт и возвращён с нарочным. Приказ есть приказ.

Перед отъездом генерал спросил у комбата, чего батальону не хватает. Комбат доложил по списку: люди, миномётные мины, средства связи. Генерал записал и почему-то посмотрел на меня — видимо, лицо у меня было недостаточно удовлетворённое.

— А вам, сержант? Чего не хватает вашему зверинцу?

— Вятки, товарищ генерал.

— Чего?

— Единица штата. Красноармеец Прокудин, второй номер, комиссован по ранению, затребован взводом как вольнонаёмный инструктор. Ходатайство четвёртый месяц лежит в армии.

Генерал посмотрел на адъютанта. Адъютант записал. Что означала эта запись, не знал никто, включая, подозреваю, адъютанта, но бумаге, лежащей в армии, лишний толчок ещё никогда не вредил.

Ответ из армии пришёл на следующий день, и к генералу не имел никакого отношения.

Это был встречный запрос. Канцелярия армии, рассмотрев наше ходатайство о вольнонаёмном инструкторе по эксплуатации пулемётной матчасти в зимних условиях, интересовалась: «уточнить целесообразность указанной должности применительно к летнему периоду».

Мы с Пилипчуком читали это по очереди, и оба раза с одинаковым результатом.

— Они думают, зима отменяется, — восхитился Пилипчук. — Ты понял? Лето пришло — и всё, должность отпала.

— Они не думают, — вступился я за канцелярию. — Они спрашивают. Это разные службы. Отвечаем.

Ответ сочиняли с удовольствием, которого заслуживал вопрос:

«На ваш исходящий сообщаю: зима в полосе фронта является явлением ежегодным, наступающим независимо от хода боевых действий, что подтверждается опытом кампании 1941–42 гг. Подготовку к эксплуатации матчасти в зимних условиях целесообразно проводить в летний период, поскольку в зимний период её целесообразно эксплуатировать. Ходатайство прошу считать действующим круглогодично».

Векшин, подписывая, перечитал дважды и высказался в пространство:

— В академии за такой стиль ставили двойку. А работает почему-то он.

Бумага ушла. Ответа не было — но теперь это было правильное отсутствие ответа: бумага двигалась, задавала вопросы, обрастала входящими. Жила.

А потом пришло распоряжение о боезапасе, и всё стало окончательно ясно.

Нормы подвоза удвоили. Ленты велели набить все, включая резервные. Сапёров бросили на дороги. По ночам в тылу копилось, урчало и переезжало с места на место такое количество артиллерии, что даже гусь перестал реагировать на каждый звук в отдельности и перешёл на выборочный контроль.

Слово «наступление» не произносилось нигде и никем, но слышалось во всём.

Рота ходила приподнятая. Соломин сиял и проверял своё хозяйство по десять раз на дню. Клюев гонял новый расчёт до седьмого пота и сам не замечал, что командует моими словами, вплоть до «руки бояться не умеют». Недбайло зашёл вечером, посидел, помолчал в стену и высказался:

— Значит, стояние закончилось. — Он подумал и уточнил, обстоятельно, как всё делал: — Совсем.

Я в общем подъёме участвовал хозяйственно: выбил сверх нормы запасные стволы, глицерин — «до кучи, пока дают, зима-то приближается», лишние две повозки под ленты и полторы сотни лопат, на которые старшина боепитания смотрел как на признак помешательства.

— Куда тебе лопаты? Наступать же будем!

— Вот именно. Наступать — это приходить на новое место. А на новом месте что делают первым делом?

Он не нашёлся. Найдётся к осени.

Знал ли я, куда мы будем наступать и как оно пойдёт? Про это лето я знал слишком много общего и ничего полезного в частностях, и всё моё знание, как всегда, конвертировалось в одно: лишний ствол, лишняя лента, лишняя лопата. Тревогу нельзя высказать — тревогу можно только упаковать и погрузить на повозку. Этим я и занимался.

С Рожновом прощались отдельно, и прощание вышло с сюрпризами с обеих сторон.

Дед Никанор истопил баню — последнюю, вне графика, «на дорожку», — и пришёл к бане сам, с узелком. В узелке оказались расписки. Те самые, одиннадцать штук, немецкие, за овёс.

— Забирай, — распорядился он. — Мне они теперь без надобности: которые немцы под ними расписывались, до них теперь ты ближе меня. Взыщешь при случае.

— По одной за раз, — пообещал я и убрал расписки к документам взвода. Калужский потом завёл на них отдельный лист: «Обязательства противника, одиннадцать штук. К взысканию по мере продвижения». Пилипчук, прочитав, посмотрел на нас обоих с отеческой гордостью: школа работала уже без него.

А потом пришёл Саня. Пришёл по всей форме — умытый, причесанный, с узелком, — встал передо мной и доложил, что идёт с нами.

— Так, — протянул я. — Основания?

— Я при Машке состою. Куда лошадь, туда и я. Сами говорили — вольнонаёмный состав.

Крыть было тяжело: формулировку он цитировал мою собственную, а с бумажной логикой у парня к десяти годам обстояло лучше, чем у канцелярии армии. Пришлось воевать его же оружием.

— Состав вольнонаёмный, это верно. А приказ о передислокации на тебя не распространяется — ты по другому ведомству. Ты по деревенскому. — Я присел, чтоб на одном уровне. — Слушай боевую задачу, Саня. Деревня остаётся — значит, кто-то должен остаться при деревне. Колодец — твой: ворот смазывать, сруб проверять. Огород, который мы пахали, — твой: осенью будет хлеб, при хлебе нужен учёт. И наблюдение за дорогой — твоё: кто прошёл, сколько, куда. Мы вернёмся — доложишь.

— А вернётесь?

— Обратной дорогой — вряд ли. Мы теперь всё больше в одну сторону. Но после войны — заеду. Проверить пост.

Саня думал. Торговался он молча, как Гринюк, и решал основательно, как Баранчук, — набрался от обоих ведомств.

— Тогда бумагу, — потребовал он наконец.

Бумагу писал Калужский, и это был документ, которым я горжусь до сих пор: «Назначение. Васильев Александр назначается хранителем колодца и наблюдателем тыла по деревне Рожново с содержанием за счёт будущего урожая. Проверка поста — по окончании войны». Подписали всем расчётом, Векшин, к которому Саня сходил сам, поставил ротную печать, не задав ни единого вопроса, — академия в нём умерла окончательно, я считаю, именно в этот день.