— Удача любит, когда с ней разговаривают долго.
Он снова провёл боёк по камню и удовлетворённо кивнул, а из кухни в эту минуту донёсся протяжный шорох, будто кто-то неторопливо просыпался в мешке с угольной трухой. Пых выбрался из остывшей золы под печью, остановился возле порога и отряхнулся. По залу разлетелось серое облако, из которого показались два блестящих глаза и светящийся кончик хвоста. Шкурка зверька целиком покрылась пеплом, отчего он напоминал старую мышь, прожившую долгую жизнь возле холодного очага и разом утратившую весь свой огненный блеск. Пых посмотрел на нас, пискнул и гордо двинулся к столу, оставляя за собой след маленьких лап.
Ульф ахнул с таким ужасом, словно увидел близкого друга после обвала, подхватил зверька обеими ладонями и понёс к лохани, где кухарка с вечера оставила воду. Пых видно понял замысел возле самого борта и попытался вырваться, великан удержал его бережно, погрузил в воду и принялся смывать пепел пальцами. Шипение заполнило кухню. Поверхность воды забурлила, пар поднялся к потолку и пополз по коридору, а внутри мутного облака слышался возмущённый треск существа, чьё достоинство оскорбили публичным купанием. Через несколько мгновений Пых вылетел из лохани багровым комком, приземлился на скамью и раздул шерсть. Вода испарилась с него разом. Новая волна пара накрыла даже стойку смотрителя, который как раз спустился с верхнего этажа и открыл книгу постояльцев.
Смотритель долго глядел на мокрые следы возле лохани, затем перевёл взгляд на Ульфа и взял перо.
— Вы там чем заняты с самого утра?
— Пых купается, — радостно сообщил великан. — Пых стал серым, Ульф вернул ему красивый цвет.
— Вижу, — отозвался смотритель и зачеркнул в книге одну строку, после чего вписал рядом новую. — Как раз добавляю положение о духовных тварях. Отдельная плата за пар в общей зале, отдельная за золу на полу. Ежели зверь начнёт купаться ежедневно, заведу для него собственный счёт.
Пых встряхнулся и выпустил сноп искр.
Я рассмеялся, и смотритель всё-таки улыбнулся краем рта, хотя сразу спрятал улыбку в книге. Остальные ещё спали по комнатам, дом медленно наполнялся утренними звуками, а впереди ждал день у горна. Мысль о пробной работе отзывалась азартом. Двенадцать дверных петель казались задачей простой, почти домашней, и именно поэтому мне хотелось выполнить её безупречно. Клинок мог поразить зрителя сложностью формы, артефакт заставлял человека заранее ждать чуда, дверная петля проживала жизнь в тени створки и доказывала мастерство годами бесшумного хода. Мне почему-то до дрожи хотелось, чтобы люди Дома Цехов увидели меня именно за такой работой. Бумаги уже признали моё право жить в Соль-Арке, Дом Сильных измерил ступень, Брок с Лейвом подтвердили заслуги. Сегодня город должен был посмотреть на мои руки.
К первому бою Часов все собрались внизу. Алекс осмотрел меня с подозрительностью лекаря, который пытается определить действие собственного состава по выражению лица пациента, и удовлетворённо кивнул, услышав про иголочки под кожей. Эйра проверила мешок с инструментами и задержала ладонь на рукояти молотка, отполированной Ульфом почти до блеска. Торн перевязал культю свежей полосой ткани и укрепил поверх неё ремень, помогавший удерживать плечо при долгой ходьбе. Смотритель выдал нам ранний завтрак, после чего мы вышли в прохладное утро Медного Ряда.
Дом Цехов нашли по каменному фронтону, над которым возвышался молот, окружённый соединёнными инструментами. Здание занимало почти целый квартал и смотрело на улицу высокими окнами, расположенными так, чтобы человек снаружи видел свет и угадывал движение внутри, сохраняя полное неведение о происходящем за стёклами. Главный вход открывался под широкой аркой. По обе стороны стояли каменные фигуры мастеров, державших свои изделия перед грудью, а ступени за века истёрлись посередине до выемок. К зданию уже тянулись люди. Кто-то нёс свёртки с пробными изделиями, иной прижимал к груди бумаги, возле ворот спорили двое подмастерьев в одинаковых кожаных передниках.
Я вспомнил слова Вейта о прошении на двор Виго и остановился перед входом.
— Сперва занесём бумагу. Раз уж пришли лично, пусть попробуют отправить её при нас.
Прошение мы составили вечером всей группой. Алекс добился точного описания отдельной вытяжки, Эйра настояла на упоминании кузнечного горна, а Торн заставил внести состояние каменного основания. Получившийся лист выглядел обстоятельно и занимал почти две страницы, хотя по сути содержал простую просьбу отдать нам пустующий двор.
В приёмной сидел худой писец с вытянутой шеей и кожей сухого оттенка. Перед ним лежала книга входящих прошений. Он принял лист двумя пальцами, прочёл имя и сразу поднял на меня глаза.
— Мастер Кай из Верескового Оплота?
— Он самый. Прошение касается двора оружейника Виго. Мне советовали подать его лично через приёмную Совета Старшин.
Писец моргнул. Кончики ушей у него порозовели.
— Я Тимофей Сухарев, младший секретарь цехового присутствия, — произнёс он с достоинством, которое плохо сочеталось с покрасневшими ушами. — Прошение принято сегодняшним числом. После рассмотрения заявитель получит ответ установленным порядком.
Он вписал строку в книгу и поставил рядом время, обозначенное последним боем Часов. А еще не мог до конца понять что услышал. Тимофей Сухарев? Действительно такое имя⁉ Сколько находился уже в этом мире, а за все время никогда не слышал имен которые были бы точно такими же как наши, русские… те самые откуда я родом. Пока я был в некой прострации, невольно следил за пером, дождался, когда песок ляжет на чернила, и кивнул.
— Благодарю, э-э, Тимофей. Теперь нам бы во Двор Проб.
Глядел на него и в голове постепенно складывалось, Сухарев, Тимофей, стало быть это тот самый о котором мне говорил этот господин Вейт той ночью. Тимка Сухарь. Сухарь как раз вышел из-за стола и сам повёл нас через боковой коридор. По дороге он объяснил, что испытания проводятся во внутреннем дворе, куда допускаются горожане, если хватает места на зрительских ступенях. Сегодняшняя проба уже успела привлечь мастеровых Медного Ряда. Весть о пришлом кузнеце Верхнего списка разошлась быстро, а история про оружие, убившее Морского Владыку, прибавила к обычному любопытству вкус далёкой легенды.
Коридор вывел нас под открытую галерею. За арками лежал широкий прямоугольный двор, по трём сторонам окружённый каменными ступенями. Четвертую занимал помост где ступени были более ухоженными и застеленными, и я предположил что там и восседает совет Старшин. В середине стоял показательный горн под отдельным навесом, рядом находилась наковальня, а дальше виднелась деревянная рама, видимо для проверки изделий. Медные трубы для отвода дыма поднимались вдоль стены и соединялись под крышей с общей вытяжкой. Камень под ногами потемнел от окалины, сохранив следы прошлых испытаний. Место напоминало небольшое ристалище, где оружием служило ремесло, а исход определялся качеством работы.
Зрители уже занимали ступени. Мастеровые сидели ближе к помосту, подмастерья толпились у стен, а простые горожане выбирали места повыше. Кто-то указал на меня, шёпот прошёл по рядам и вскоре превратился в отдельные голоса.
— Вон тот молодой, видишь? Про него говорили.
— Усы у него где? Мастер с острова должен быть старым.
— Это у тебя мастерство в усах. Потому и вышло жидкое.
Кто-то рассмеялся. Дальше женщина громко сообщила соседке, что видела нашу группу на Кожевенном съезде. Я повернул голову и узнал Терцию. Вдова стояла возле прохода, возвышаясь над сидящими мастерицами, и показывала на Ульфа ладонью.
— Здоровый — ихний! Я его чуть замуж позавчера не выдала. Хороший мужик, хозяйственный, огненная мышь при нём имеется. Свадьба сорвалась из-за горна, запомните мои слова: ремесло семейную жизнь губит прежде брачной ночи!
Ульф помахал ей рукой. Терция ответила так радостно, словно их родство уже состоялось.
Возле рабочего поля этот Тимфоей Сухарь остановился и раскрыл регистрационный лист. Представлять мастерскую мог один кузнец. Остальные получали положение подручных, причём отдельно назначался человек на мехи. Эйра слушала с неподвижным лицом. Когда писец записал её подмастерьем при мастере, линия рта стала жёстче.
