Гусь за этот год прошёл комиссию армии, генеральский смотр и две штыковые против старшины связи. Гусь никого не боялся. Он поднялся во весь рост, растопырил крылья и зашипел — коротко, по-уставному, как положено при нарушении периметра.

Коза посмотрела на него секунды три. Потом опустила голову с единственным рогом и пошла вперёд. Не быстро. Просто пошла.

Гусь вылез из колоды раньше, чем она дошла. Отступил на два шага, потом ещё на два и сделал вид, что ему вообще в другую сторону. Коза напилась, фыркнула в воду и ушла.

— Первый раз вижу, — признался Клюев.

— Он её в штат не оформлял, — я пожал плечами. — А без бумаги у него авторитета нет.

Гусь до вечера стоял у телеги отвернувшись, и Рахим, проходя мимо, погладил его по шее.

Женщину звали Дарья. Это из неё вытянул Степаныч, у которого был подход к любым хозяйкам: он подошёл с котелком каши, поставил его на камень у землянки и ушёл, ничего не спрашивая. Через полчаса котелок вернулся к кухне. Пустой и отмытый песком до блеска. Степаныч посмотрел на него, как профессионал на работу профессионала, и в следующий раз подошёл уже с вопросами.

Рассказ у Дарьи вышел короткий, как сводка. Немцы стояли в Лукине с осени. Мужиков забрали ещё в сорок первом: кого наши на фронт, кого немцы на работы. Весной угнали молодых. Остальные разошлись по родне, кто куда. Под конец осталось четыре двора. Когда наши начали наступать, немцы неделю ходили по деревне с мешками, а в последнюю ночь подожгли всё разом, с конца улицы.

— А вы?

— А я в овраге была. С Манькой. — Она кивнула на козу. — Её они тоже искали.

— Не нашли?

— Она умная. Молчала.

Больше ничего она рассказывать не стала, и я не спрашивал. Мне хватило того, что она говорила ровно, без слёз и без злости, как про чужую деревню. Я на своей войне таких людей тоже встречал. Злость и слёзы у них заканчивались раньше, чем у остальных, и дальше они просто жили.

Пыжов всё это слушал, стоя за Степанычем, и потом догнал меня у телеги.

— Товарищ сержант, а чего она не радуется? Мы ж её освободили.

— Освободили.

— Ну?

— Ну вот ей теперь свободно. Дома нет, деревни нет, соседей нет. Всё свободно. Радоваться пока нечему.

Пыжов подумал. Вопросы у него, как я уже знал, не размокали, но и не заканчивались.

— А зачем тогда освобождать?

— Затем, чтоб было куда вернуться. Не ей — тем, кого угнали. Ей самой уже не надо, она и не уходила.

Шилов вернулся перед ужином.

Я его увидел издалека: он шёл от оврага между печами, медленно, и руки у него болтались. Не несли ничего, не придерживали ничего за пазухой. Просто болтались. Сидор на спине висел плоский, как спущенный мяч.

Я встал. Рядом встал Клюев. Гринюк отложил брусок. Вокруг колодца стало тихо, как бывает на позиции, когда замолкает свой пулемёт и никто не понимает почему.

Шилов подошёл, сел на сруб и посмотрел на печи.

— А где? — не выдержал Пыжов.

— Нету.

Взвод выпал в осадок. Мы видели Шилова всяким: мокрым, раненым, пропавшим без вести, конвоируемым артиллеристами за ведро. Пустым — ни разу. Шилов уходил и возвращался. Между этими двумя точками всегда появлялся какой-нибудь предмет. Это был не талант даже, а закон природы, вроде силы тяжести. И вот этот закон сейчас сидел на срубе и не работал.

Клюев молча положил ему ладонь на лоб.

— Холодный, — доложил он растерянно.

— Я здоровый, — огрызнулся Шилов. — Я всё облазил. Сорок дворов. Погреба — пустые. Ямы — пустые. В бане смотрел, за баней смотрел, под баней смотрел. Колодец у школы — пустой, я туда на верёвке лазил. Даже гвоздя нет! Гвоздя, Федь!

Гринюк порылся в кармане, достал гвоздь, прямой, хороший, и протянул ему.

— На.

Шилов взял, посмотрел и вернул обратно.

— Это не найденный. Это подаренный. Не считается.

Гринюк кивнул, убрал гвоздь. Спорить тут было не о чем: разница между найденным и подаренным у них в хозяйстве была примерно как между трофеем и пайком.

— Может, записать? — осторожно предложил Калужский. — «Произведён поиск, имущества не обнаружено». Для порядка.

— Не надо записывать, — Шилов посмотрел на него с такой тоской, что Калужский убрал карандаш сам. — Ещё не хватало, чтоб это где-нибудь лежало.

Степаныч вынес ему котелок раньше всех, с горкой, как раненому. Шилов ел молча, что тоже было тревожно: за едой он обычно рассказывал, где и что видел, и через пять минут у взвода был план на следующий день. Сейчас он просто ел.

Рахим сел рядом и протянул ему морковку. Мытую. Шилов посмотрел на морковку, на Рахима и взял.

— Это тоже подаренное, — буркнул он. — Но хотя бы витамин.

Объяснила всё Дарья. Она как раз пришла к колодцу за второй водой и услышала, про что разговор.

— Так они до вас искали, — сообщила она, ни к кому особенно не обращаясь. — Неделю. С мешками, с подводами. Все погреба вскрыли, все ямы. Чего не увезли — пожгли.

Шилов медленно поднял голову.

— Неделю?

— Неделю.

— Я б за день управился. — Презрение в голосе у Шилова было горькое, профессиональное. Он подумал и добавил: — А картошку, между прочим, копать не умеют. Там половина в земле.

Рахим рядом кивнул. Он это ещё днём показывал.

Я смотрел на Шилова и думал, что этот его провал на самом деле тревожнее любого обстрела. Обстрел — дело понятное. А тут выяснилось, что немец научился уходить так, чтобы после него не оставалось ничего. Ни гвоздя, ни дома, ни людей. Год назад он отступал и бросал склады, и Шилов там был как рыба в воде. А теперь он отступал по плану, с мешками, и выгребал за собой всё до дна. Я знал, как это называется, и знал, что дальше будет хуже: впереди были города, где так же уйдут. Только объяснять это было некому, да и незачем.

— Вась, — позвал я. — Ты не проиграл. Ты просто опоздал. Тут до тебя работали.

— Кто? Они? — Шилов презрительно махнул в сторону таблички. — Какая это работа? Это ж грабёж. Работа — это когда все довольны.

Взвод выдохнул, и Клюев заржал первым. Если Шилов начал формулировать, значит, живой.

Ужин Степаныч усилил выкопанными Рахимом и другими витаминами: морковь, лук, свёкла, укроп поверх каши. Батальон учуял его ещё до закладки. Пахло не армией, а домом, и от этого у людей делались странные лица: вроде едят, а смотрят куда-то мимо котелка.

Отдельный котелок понёс Дарье Рахим. Степаныч ему ничего не объяснял, просто сунул в руки и кивнул в сторону землянки. Рахим так же молча отнёс, поставил на камень и уже собрался уйти, но Дарья вылезла и посмотрела на него. Потом на огород за ним, где лебеда была раздвинута ровными проходами. Потом снова на него.

— Хозяйственный, — определила она.

Рахим этого слова не знал. Но интонацию понял, это было видно по тому, как он поправил пилотку.

Вечером, когда батальон уже устраивался по печам — печи грели, их растопили трофейной щепой, и спать возле них было почти как в доме, если не смотреть вверх, — Дарья подошла к колодцу, где я сидел с картой.

— А немец вернётся?

Я ответил не сразу. Отвечать было легко, а вот объяснять, откуда я знаю, было нельзя. Фронт здесь встанет, отползёт немного, упрётся в Ржев и простоит до весны. Но сюда, в Лукино, немец уже не вернётся. Это я знал так же твёрдо, как устройство замка.

— Не вернётся.

— Все так говорили. Прошлой зимой тоже.

— Прошлой зимой меня тут не было.

Она посмотрела на меня, потом кивнула — не то поверила, не то решила, что спорить поздно.

— Ну и ладно.

Ночью Шилов не спал. Я слышал, как он возится у телеги, как шуршит сидором, как уходит в темноту между печами. Я решил, что он пошёл на второй заход, и не стал мешать: у человека профессиональная травма, пусть лечит.

Вернулся он через полчаса. Опять пустой, но на этот раз по-другому. Лёг, накрылся шинелью и сразу уснул.

Утром, когда взвод строился, Дарья вылезла из землянки и остановилась. На камне у входа, рядом с отмытым котелком, лежали кусок мыла, моток ниток с иголкой и спичечный коробок. Мыло было трофейное, из личного шиловского запаса, которым он не делился даже со мной.