Ориан взял с края стола последнюю склянку, и тут за спиной у него раздался голос.

— Ка-ай.

Он замер со склянкой в руке.

Голос шёл с ложа, поднимаясь низким гулом из груди старика, хотя губы у короля почти не раскрылись, Ориан это увидел, когда обернулся. Рот был приоткрыт на сантиметр, как и минуту назад, но из этой щели тянулся ровный звук. В те редкие часы, когда государь приходил в себя, он говорил свистящим шёпотом, и Ориан за эти недели к нему привык. А вот этот голос он слышал впервые.

— Кай.

Ориан медленно поставил склянку на стол.

Имя он, разумеется, узнал. Худой мальчишка из Оплота с обожжёнными пальцами, которого он когда-то назвал пустым у Обелиска. Тот самый, что выковал потом «Кирин» и нож, который Йорн Одноглазый унёс в ядро Матери Глубин. Ориан не вспоминал его уже давно. И уж точно никак не мог связать этого мальчишку с умирающим стариком в Зимнем Доме, на другом конце королевства.

Мало ли Каев на свете, подумал он. Имя короткое, простое, в любой деревне сыщется пара.

— Государь, — сказал он негромко и шагнул к ложу. — Государь, вы меня слышите?

Король не шевельнулся. Глаза оставались закрытыми, а дышал он ровно, так, как Ориан его и уложил.

— Кай, — сказал голос из груди. — Мне нужен Кай.

На этот раз громче. Огонёк лампы у изголовья качнулся, хотя воздух в опочивальне стоял неподвижный.

Ориан знал, что в таком сне люди говорят. Под сонной основой из них порой выходило такое, о чём они сами давно забыли, чаще всего имена умерших. Однажды в Оплоте старый Хенрик, которого он поил болотником после горячки, всю ночь звал какую-то Марту, а утром клялся, что никакой Марты не знает. Это было обычно. Он видел такое десятки раз.

Только у Хенрика голос оставался его собственным.

Он взял со стола ложку-мерку, отмерил треть от обычной дозы и наклонился к королю. Если сон стал слишком мелким, если государь бредит у самой поверхности, надо было уложить его глубже, и тогда всё это закончится само.

Ложка не успела коснуться губ.

Король открыл глаза резко, и Ориан, который за свою жизнь смотрел в глаза сотням больных, увидел в них то, чего не видел ещё никогда. Мутные старческие глаза Теодорика потемнели, а в глубине зрачков медленно переливалось что-то серебристое. Ориан поймал себя на том, что не может отвести взгляда.

Сухая рука метнулась с одеяла и сомкнулась у него на запястье.

— Лекарь, — сказал голос, и теперь губы короля шевелились, только слова опережали их на долю секунды. — Ты приведёшь ко мне Кая.

Ложка выпала у Ориана из пальцев и звякнула о пол.

— Государь, — проговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вы бредите. Это сонная основа. Позвольте мне…

Пальцы на запястье сжались.

Сильная боль пришла не сразу, она лишь нарастала, и в первую секунду Ориан даже не поверил ей, потому что в высохшей руке, в которой перо прыгало так, что даже короткая записка выходила у короля кривой, не могло быть такой силы. Потом кости запястья сдвинулись. Он услышал, как они скрипнули, и в глазах у него потемнело. Ещё миллиметр, и они раскрошатся. Он попытался вырвать руку и не смог.

Король смотрел на него, не моргая.

А потом через эту руку в Ориана пошло нечно.

Сначала в ладонь ударили короткие холодные вспышки и ушли вверх по меридианам. Его собственная Ци, привыкшая щупать чужие тела, сжалась перед ними и отступила. Затем вспышки сложились в картину.

Он стоял на мосту.

Он знал этот мост. Он стоял на нём всю жизнь, с того дня, когда мать, болотная знахарка из Шепчущих болот, впервые положила его детскую ладонь на грудь умирающего и сказала: слушай, вот здесь проходит граница. Его Ци жила у самой этой черты, между живым и неживым, и с ней он мог свеситься через перила и заглянуть вниз, туда, куда уходят все. Только заглянуть. Мать однажды ушла за мост сама, по своей воле, и тело её три дня лежало в хижине тёплым, а на четвёртый остыло. Куда она ушла и что там увидела, он так и не узнал. Сорок с лишним лет он хотел узнать.

Теперь он видел себя идущим по этому мосту. Он уходил на ту сторону, где клубилась серая мгла, и возвращался обратно живым, а потом стоял по обе стороны разом. Его сухое сутулое тело с пятнами на висках держалось и там и тут, и больше ему нечего было бояться. Всё, что лежало за мостом и что знала мать, открывалось ему понемногу, и смотреть на это он мог сколько захочет.

«Кузнец будет стоять у обряда, — пришло ему внутрь одним смыслом, минуя слух. — Ты его приведёшь. И ты перейдёшь».

И тут он понял окончательно. Никакой другой Кай здесь не годился. Речь шла о кузнеце, о том самом.

— С кем я говорю? — выдохнул Ориан.

Спрашивал он того, кто смотрел на него из королевских глаз. Это он тоже понял.

Глаза Теодорика смотрели на него, и то, что ходило в глубине зрачков, медленно замерло.

— Шар-Кадэн, — сказал голос. — Держащий Привязи.

В глубине зрачков снова что-то дрогнуло, а губы, уже почти не двигаясь, выговорили ещё два слова, тише прежнего:

— Приведи кузнеца.

Пальцы разжались.

Рука короля упала на одеяло, глаза закрылись, и через секунду он уже дышал так же мелко и редко, как всё это время. Лицо снова стало лицом умирающего старика с сухими бледными губами. Ничего больше.

Ориан встал. Запястье горело, а, когда он посмотрел на него, на коже уже наливались синевой четыре полосы от пальцев. Он отступил на шаг от ложа, потом ещё на один, пока не упёрся спиной в край лекарского стола, и так стоял, глядя на неподвижное тело под горностаевым мехом. Сердце у него самого колотилось так, что впору было лечить.

Сколько он так простоял? Минуту? Две?

Краем глаза он уловил движение у двери.

Ширма у входа стояла косо. Ориан повернул голову и увидел, что на скамье за ней никого нет, а дверь приоткрыта сантиметров на десять, а из коридора тянет прохладой. На полу у скамьи остались стоптанные войлочные туфли, аккуратно поставленные носами к стене. Где-то в глубине коридора затихали частые шлёпающие шаги босых ног.

Йенс. Служка при ложе. Он сидел здесь всю ночь, за ширмой, как сидел каждую ночь, а Ориан давно перестал замечать его так же, как перестал замечать грифонов на сводах.

Ориан закрыл глаза.

Мальчишка был глазами Ольха. Это знали все, и Ориан знал тоже. По уставу, который магистр завёл для Зимнего Дома, всё, что государь говорит во сне, следовало пересказать ему слово в слово. Значит, к утру, а скорее уже через полчаса, Ольх узнает, что король говорил чужим голосом, звал кузнеца и даже назвался чужим именем.

Чего Йенс не слышал, так это обещания. Обещание пришло через руку, внутрь, и никто, кроме Ориана, его не слышал. Это было единственное, что у него сейчас оставалось своего.

Скрыть ночь теперь не получится, да и солгать Ольху, что ничего не было, тоже. Что делать с кузнецом, а уж тем более с мостом, он не знал. Мысли налезали одна на другую, и Ориан заставил себя отложить их все, кроме одной.

Сначала надо понять, кто такой Шар-Кадэн.

Лукан вернулся минут через пять, с кувшином воды и склянкой свежей основы, и остановился в дверях, глядя на пустую скамью и на туфли возле неё. Объяснять ему Ориан ничего не стал. Велел сесть у изголовья, считать вдохи по песочным часам и, если счёт собьётся, бежать за ним в Северную Башню. Оставить государя одного после такой ночи он бы всё равно не решился.

Из Зимнего Дома в Северную Башню вела крытая галерея над Королевскими Садами. Ночью там было пусто, горели два или три фонаря на всю длину, и под ногами поскрипывали доски настила. Внизу шелестели деревья. Ориан шёл быстро, придерживая больное запястье другой рукой.

Старый смотритель у дверей библиотеки долго не мог понять, чего от него хотят, потом долго ворчал, но спорить с лекарем государя не посмел и отдал ему лампу и связку ключей, предупредив, что выше третьего яруса государь никого не пускает.