Кувалда — другое дело. Двадцать лет кувалда была моим главным инструментом. Стены, перекрытия, двери, замки. Удар кувалдой не требует точности — он требует силы и угла. Раздробить череп, сломать хребет, разнести грудину — всё, что уничтожает ядро или лишает тварь подвижности.

«Снаряжение спасателя: каска, краги, лом и кувалда — из четырёх у меня ноль. Но у Ульфа…»

Подошёл к великану. Присел на корточки перед ним.

— Ульф, — голос ровный, как разговариваешь с ребёнком на задымлённой лестничной клетке. — Мне нужен твой молот.

Великан моргнул.

— Ты останешься здесь. Закроешь дверь. На тебе масло — ты невидимый, помнишь? Невидимое одеяло тебя защитит. Просто сиди тихо. А мне нужна кувалда.

Ульф смотрел на меня — в глазах, мокрых и блестящих, отражался огонёк масляной лампы. Я видел, как за простым лбом ворочаются мысли, тяжёлые и неуклюжие, как их хозяин.

Потом великан встал и отдал мне кувалду — кузнечный молот с тяжёлой стальной головкой и дубовой рукоятью, потемневшей от пота и копоти. На бойке — выщербины от тысяч ударов.

— Вот, — прогудел он. — Ульф даёт.

Я принял кувалду. Центр массы смещён к головке, как и положено. Рукоять чуть длинновата для меня, но это даже лучше — больше рычаг. И это тот вес, к которому привык.

— Ульф не хочет, чтобы маленькие засыпали, — повторил великан тише.

— Не заснут, — ответил, надеясь, что это не ложь.

Перехватил кувалду поудобнее. Тесак засунул за пояс — пригодится, если… если будет «если». Повернулся к двери.

— Дверь закрой и никому не открывай кроме меня.

Ульф кивнул — нижняя губа всё ещё тряслась, но взгляд стал сосредоточенным, как у ребёнка, которому дали задание и он боится подвести.

Я шагнул к выходу. Толкнул дверь плечом.

Серый туман ударил в лицо сыростью и холодом. Масло на коже стянулось ещё сильнее — жирная плёнка, пропахшая могильной землёй и гнилью. Мой единственный щит.

Переступил порог. За спиной лязгнул засов — Ульф закрыл дверь. Глухой скрежет лавки по полу — подпирает, как велели.

Я стоял на крыльце дома Вальдара, один — отравленный, пустой, без капли Ци в каналах.

Впереди — серая муть, из которой не доносилось ни звука. Площадь молчала, дома молчали, даже ветер затих.

Сжал рукоять, выдохнул и спрыгнул с крыльца. Сапоги ударили в мёрзлую грязь. Колени отозвались тупой болью.

Побежал.

Бег без Ци — это совсем другое. Привык к тому, как энергия несёт, когда ноги пружинят, когда каждый шаг отталкивает от земли и тело повинуется мысли мгновенно. Сейчас — ничего из этого. Я бежал как обычный человек. Хуже — как больной человек. Левая нога чуть запаздывала, колено не разгибалось до конца. Кувалда в правой руке сбивала баланс, утягивая плечо вниз.

«Бегал по горящим коридорам с ломом на плече, — напомнил себе, перехватывая рукоять. — Двадцать кило снаряжения, нулевая видимость, температура за двести. И ничего — добегал. Здесь хотя бы не горит.»

Площадь промелькнула серым пятном. Пробегая мимо коновязи, скосил глаза — Черныш стоял неподвижно, опустив голову, масляная плёнка тускло блестела на крупе. Маскировка держит. Хорошо.

Дальше к домам.

Тишина оглушала. Ни криков, ни ударов — только хлюпанье моих сапог по грязи и рваное дыхание. Пар вырывался изо рта клубами, тут же растворяясь в тумане.

Между двумя рядами домов тянулся узкий проход. Натянутые верёвки, обрывки тряпья, под ногами — ледяная каша из навоза и щепок. Перепрыгнул через перевёрнутое корыто, цепанул плечом угол бревна. Кувалда лязгнула по стене — звук разнёсся по переулку как выстрел.

Замер на секунду. Вслушался.

Откуда-то справа, через два или три дома, донёсся стук — глухой, ритмичный. Удар — пауза — удар. Дерево трещит, но держится — тварь ломится в очередной дом.

Я побежал на звук, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в черепе. Переулок вывел к ряду жилых домов — приземистых срубов, стоящих вплотную друг к другу. Заколоченные ставни. Тёмные стены, покрытые мхом и сыростью. На косяке ближайшего дома — выцветшая руна, бесполезная без подпитки.

На углу одного из срубов заметил тёмные полосы по бревну — свежие когти, содравшие мох и впившиеся в дерево. Тварь прошла здесь, цепляясь за стены.

Я ускорился, насколько позволяло тело. Повернул за угол и увидел ряд домов, уходящий в туманную серость.

Четвёртый дом слева — дверь снесена с одной петли. Висит криво, как сломанная челюсть, за ней — полумрак.

Я бежал мимо — не остановился, не хотел смотреть, но проклятые глаза, привыкшие фиксировать всё в зоне видимости, увидели. Мужские сапоги на пороге ногами к двери — человек лежал на спине. В правой руке зажата кочерга — побелевшие костяшки, мёртвая хватка. Дальше, в глубине комнаты — маленькая рука, свесившаяся с лавки. Детская и неподвижная. Пальцы разжаты, ладошка вверх, словно что-то просила.

Запах — сухой, бумажный, как в старом шкафу, который не открывали годами.

Я не остановился, не посмотрел второй раз, только челюсть сжалась так, что зубы скрипнули, и бег стал быстрее. Ярость ушла не в голову, а в ноги, в руки, сжимающие кувалду. Каждый шаг вбивал в мёрзлую землю.

Впереди — шестой или седьмой дом. Дверь выломана наполовину: верхняя доска держалась на одной петле, нижняя валялась на ступенях крыльца.

Треск. Я замер за углом соседнего сруба и выглянул.

Из дверного проёма вывалилась женщина, спотыкаясь, хватаясь за косяк обеими руками. Ноги подкосились на ступенях, и она скатилась вниз, ударившись плечом о мёрзлую грязь. Попыталась ползти. Крик — но не крик: сиплый, рваный хрип, как у человека, который уже сорвал голос.

Секунда тишины.

Из тёмного проёма двери высунулась серая рука. Длинные пальцы с чёрными когтями вцепились в косяк. За ней — голова. Бельма, лишённые зрачков, зафиксировались на ползущей женщине. Челюсть раскрылась — щелчок, как два камня, ударившихся друг о друга.

Прыжок.

Короткий и хищный — как кошка на мышь. Тварь приземлилась на неё, придавив к земле. Когти впились в плечи, пригвождая к мёрзлому грунту. Женщина дёрнулась, выгнулась дугой и замерла, будто из неё разом вынули все кости.

Я видел, как это происходит. «Зрение Творца» показало то, что не видел обычный глаз. От женщины отделялись тусклые искорки — едва заметные, как пылинки в луче света — остатки жизненной энергии тянулись к точкам контакта, к когтям, вонзённым в плоть, и втягивались в серую кожу мертвеца. Ручейки жизни, текущие в мёртвый сосуд.

Кожа женщины на глазах теряла цвет — бледнела, как мокрая бумага на солнце. Губы из розовых стали синими. Руки, до этого скребущие землю, обмякли.

Кувалда требует замаха с двух-трёх метров.

Тварь замерла и перестала сосать — когти ещё в плечах женщины, но голова запрокинута, челюсть чуть приоткрыта — переваривает. Серая кожа на мгновение порозовела в местах, где чужая энергия впитывалась, будто проступила кровь под пергаментом. Движения мертвеца стали чуть плавнее.

Окно. Пять-семь секунд, пока тварь «переваривает».

Десять метров.

Я рванул из-за угла.

Тактика проста, как на пожаре: разбег, замах, удар. Как выбиваешь стену — одним махом, вкладываясь всем весом. Только стена не прыгает.

Бежал быстро, насколько позволяло тело. Сапоги чавкали по грязи. Кувалда в правой руке, левая чуть поддерживает рукоять — хват слабый, но помогает. Прикидывал угол на бегу: тварь лежит на женщине, та ещё хрипит — жива, хоть и умирает. Значит, сверху вниз нельзя — задену. Только сбоку. Слева направо, горизонтальный мах, прямо в башку.

Десять метров. Семь. Тварь не реагирует — занята.

Пять.

Мертвец замер. Перестал переваривать.

Голова рывком повернулась неестественно быстро, на сто восемьдесят градусов. Белые глаза уставились мне в лицо. Тварь ещё не видела чётко — масло размывало контур, но видимо чувствовала тепло, движение воздуха — что-то приближается.

Три метра.

Поздно отступать. Единственный шанс — довести удар до конца.