— С четверга ношу. В кармане. Чтоб сразу.

Ремез посмотрел на треугольники. Потом на бумагу. Потом снова на треугольники. Книжечку он не достал, но угол рта у него дёрнулся.

— Носи. До пятнадцатого февраля.

— А потом?

Ремез перевернул лист. Там был второй приказ, длинный, с указом наверху, и Ремез прочёл его весь, ровно, не торопясь. Строй слушал молча. Я слушал тоже и держал лицо, потому что этот указ знал ещё с учебки, как дату собственного дня рождения. Шестое января сорок третьего. Введение погон.

— А треугольники? — Шилов смотрел на свою ладонь.

— Отменяются.

— Все?

— Все.

— Я ж с четверга…

— Осечка, — тихо определил Калужский.

— Не осечка. — Шилов сжал кулак. — Это опережение. Я раньше срока успел. А срок взял и кончился.

— Остановку проехал, — посочувствовал Вожатый. — Бывает. Выходишь на следующей и пешком назад.

По строю прошёл шёпот. Слово «погоны» люди повторяли так, будто пробовали на зуб незнакомую монету. Погоны были у белых. У поручиков. У каппелевцев, которые шли в психическую атаку под барабан, а Анка косила их из «максима». «Чапаева» мы крутили раз пять, и каждый раз в этом месте вставали и орали.

— Это мы теперь, выходит, как те? — Пыжов спросил шёпотом, но слышно было всем. — В психическую ходить будем?

— Ходить будем, куда скажут. Разойдись.

Вятка, который стоял в стороне, в своём полушубке без всяких знаков различия, засопел. Вольнонаёмному погоны не полагались.

— Ну.

В этом «ну» было столько удовольствия, сколько я не слышал от него с сорок первого года.

А мне было хорошо. Стыдно признаться, но хорошо. Я поймал себя на том, что трогаю левой рукой плечо, то место, где в той жизни всегда что-то было. Полтора года я ходил в форме, которая казалась мне маскарадом, и только сейчас форма собиралась стать похожей на форму.

Люблю преемственность и традиции.

Рахим сидел у печки, поджав ноги, и шил.

Погоны Пилипчук привёз полевые, защитного цвета, по паре на брата и одну пару сверху, «на усушку». А галуна не привёз ни метра. Галун, по его словам, обещали к марту, а может, и к апрелю, потому что галун — это не погоны, галун — это металл.

Рахим шил за всю роту. Быстро, ровно, мелким стежком, прикусывая нитку и не глядя на руки. Перед ним росли две стопки: одна с гимнастёрками без погон, другая с погонами. Вторая росла быстрее, чем убывала первая. Рахим, кажется, успевал пришивать и то, что ещё не принесли.

Шилов сидел напротив и следил за каждым стежком, как следят за хирургом.

Рахим взял его шинель. Пришил левый погон. Пришил правый. Потом перевернул правый изнанкой кверху, достал из-за пазухи моток красной нитки и, не говоря ни слова, стал вышивать. Мелкий узор: завиток, листок, ещё завиток. Как на том мешочке, который висел у нас на ёлке.

— Это чего? — Шилов вытянул шею.

— Для хорошо.

— Так его ж не видно. Он внутри.

— Внутри. — Рахим откусил нитку. — Хорошо внутри.

Калужский сидел у коптилки с описью. Взглянул на погон, на Рахима и записал: «Погоны полевые — 1 пара. С орнаментом».

— Где ты видишь орнамент? Он же с изнанки!

— Я знаю, что с изнанки. — Калужский не поднял головы. — Опись — это не то, что видно. Опись — это то, что есть.

Шилов надел шинель и повёл плечами. Погоны сидели ровно. Пустые.

— А лычки? Мне ж две полагается. Узкие. Поперёк. Я по указу запомнил.

— Галуна нет.

— Это что же, я опять раньше срока? Звание есть, а знака нет?

Гринюк, строгавший у входа какую-то планку, отложил нож и протянул руку.

— Давай.

— Чего?

— Треугольники.

Шилов полез в карман. Отдал. Гринюк положил оба треугольника на обух топора, тюкнул по ним молотком, раз, другой, и они стали плоскими медными пластинками. Потом достал ножницы по жести, которые возил с Зубцова, и долго резал, примеряя к погону, прищуриваясь, снова прикладывая. Вышла пластинка с двумя узкими прорезями. Трафарет.

Сурик имелся у Гринюка, в заткнутой тряпкой бутылке. Возил он его давно, и зачем возил, никто не спрашивал: Гринюк вообще всё возил. Он обмакнул в сурик кисточку из конского волоса, приложил трафарет к Шиловскому погону и мазнул. Снял.

На погоне остались две полоски. Узкие, поперёк. Чуть кривые, потому что кисточка, но кто будет придираться?

Шилов скосил глаза на плечо и смотрел туда долго, не дыша. Его треугольники, с четверга, начищенные кирпичом, стали его же лычками. Только с другой стороны.

— Ну и чего теперь?

Гринюк вытер кисточку о штанину.

— Носи.

Потом он вырезал ещё один трафарет, побольше, буквой «Т», и подошёл ко мне. Старшинская лычка: широкая вдоль погона, узкая поперёк у края. Я подставил плечо. Гринюк мазнул, отошёл, посмотрел.

— Молоток, — оценил Вожатый.

— Рельс со шпалой.

Вожатый, кажется, впервые за всю войну посмотрел на меня с профессиональным уважением.

К вечеру лычки суриком носила половина роты. Клюев, Сычёв, Калужский со своей единственной ефрейторской. Сурик сох плохо, мазался, и наутро у всех младших командиров плечи шинелей были в рыжих пятнах, как у маляров. Степаныч смотрел на это от котла и ворчал, что теперь младший комсостав видно за версту, хоть с самолёта, хоть с той стороны.

— Вы чего, в золотопогонники записались?

Голос был хриплый, простуженный. Борода в инее. Человек стоял в проёме блиндажа и держал левую руку на отлёте, как держат повод, когда никакого повода нет. Я узнал его по этой руке раньше, чем по бороде.

— Гончар.

— Он самый. — Он оглядел блиндаж: Рахима с иголкой, Гринюка с кисточкой, Шилова с рыжими полосками на плечах. — Я, значит, по лесам да по пересылкам, а вы тут офицерьё разводите.

— Приказ.

— Знаю, что приказ. — Гончар повёл плечом — на шинели у него тоже были погоны, пустые, без единой полоски. — И нам пришили. На пересыльном. Пришивали и спрашивали, где кони. Я за кисетом, Довнар.

Калужский встал и, не сказав ни слова, вышел к саням, к ящику под передком. Вернулся с кисетом в одной руке и описью в другой. Раскрыл опись. Прочёл ровным голосом, как зачитывают акт приёма-передачи:

— Кисет — один. Сукно синее. Вышивка — конь, грива шёлковая. Принят на хранение в ноябре. — Взгляд с описи на кисет и обратно. — Конь вышитый — на месте.

И протянул кисет.

Гончар взял. Повертел. Провёл большим пальцем по гриве, по четырём ногам-палкам, по хвосту трубой.

— Хоть один живой.

В блиндаже стало тихо. Про гнедого никто не спросил. Про остальных тоже.

Тишину нарушил Пахом. Он вылез из корзины, прошёл через весь блиндаж, переваливаясь, остановился перед Гончаром и зашипел на него снизу вверх, длинно, с присвистом.

— А у нас гусь теперь Пахом, — сообщил Шилов. — Назвали.

Гончар посмотрел на гуся. Гусь посмотрел на Гончара.

— Пахом и есть.

Шилов вздохнул. Получалось, что Пахома в этом гусе узнают все, кроме него.

— Кисет у нас на Новый год на столе стоял. За тебя пили.

— За меня? — Гончар поднял бровь.

— За всех, кого нет.

— Я есть.

— Тогда не было.

Гончар подумал над этим и кивнул: принято. Развязал кисет, заглянул. Кисет был пустой, махорку из него он докурил ещё до переправы. Вятка молча полез за пазуху, достал свой, развязал и пересыпал Гончару половину. Не спрашивая. Гончар не спорил. Затянул тесёмку, сунул кисет за пазуху и придавил ладонью, будто проверял, на месте ли сердце.

— Куда теперь?

— На формировку. Коней дают. Монгольских. — Гончар усмехнулся в бороду. — Мелкие, лохматые, злые. Овса не знают, траву из-под снега копытом роют. — Он покосился на Пахома. — Вроде вашего.

Уходил он в сумерках, пешком, к дороге. У поворота обернулся.

— Ну, бывай, Довнар. На обратном.

— На каком обратном? Мы теперь только вперёд.

— Ну, значит, западнее где-нибудь. Запад большой.