— У вас числится лошадь, — лейтенант заглянул в планшет, — не задействованная в обозе. При пулемётном взводе. Это нецелевое использование тягловой единицы.

Расчёт подтянулся к воротам весь, включая Абонента. Гусь вышел из-за хлева и встал во фланг. Обстановка складывалась не в пользу артиллерии, и лейтенант это чувствовал.

— Целевое, — не согласился я. — Пойдёмте, покажу цель.

Я показал ему сани. Гнёзда под колёса станка, упор под хобот, следы полозьев до самой огневой. Потом показал бумагу — и не одну.

Первой легла выписка из приказа по армии, того самого, февральского: «опыт применения пулемётных саней… распространить». Второй — акт испытания ручной тяги, подшитый Ремезом: конная тяга — шесть минут ровно, ефрейторская — одиннадцать двадцать, и вывод, который я зачитал вслух с выражением: «Лошадь заменяется тремя ефрейторами с потерей темпа, чести и махорки».

— Это официальный документ? — не поверил лейтенант.

— Утверждён командиром роты, — застенчиво шаркнул я новеньким валенком. — Смотрите, что выходит. Заберёте лошадь — встанут сани. Встанут сани — встанет опыт, одобренный к распространению приказом по армии. И получится, что дивизион ради одной тягловой единицы остановил армейский опыт. Я-то промолчу, но бумаги — они не молчат, у них работа такая.

Лейтенант смотрел на акт, и на лице у него шла борьба между разнарядкой и здравым смыслом.

— Мне без лошади возвращаться нельзя, — сознался он наконец.

Честный.

— А кто говорит — без лошади? Шилов!

— Тут, — отозвался Шилов из-за спины, где стоял всё это время.

— Лошадь есть?

Расчёт затих. Вопрос был исторический, и все, кроме новеньких, знали, что за ним следует.

— Ходит один, — Шилов сощурился, припоминая. — Битюг немецкий, тяжеловоз. В лесничестве стоит, за просекой. Обозные ихние бросили, когда драпали, — он в сугробе завяз, вытаскивать не стали. Лесник его выходил. Здоровый, как два Баранчука. Флегма.

— Чей?

— Был ихний. Теперь лесников. А по совести — ничей, лесник его прокормить не может, сам говорил.

Я повернулся к лейтенанту:

— Вот вам тягловая единица трофейного образца, вдвое сильнее моей. Оформим актом: принят от местного населения за вознаграждение. Вознаграждение — с вас: леснику овса мешок и сена, сколько увезёт. У артиллерии фураж есть, я знаю, вам под тягу выделяют.

— А если он в упряжь не пойдёт? Трофейный же, команд не знает.

— Команды у тяжеловоза простые: «но» и «тпру». Выучит за день, он же немец, у него орднунг.

Уходил лейтенант с адресом лесничества, копией акта и лицом человека, у которого всё внезапно получилось. Машка проводила его равнодушным взглядом и вернулась к сену.

Я постоял у денника. Второй раз за войну у меня забирали лошадь — первый раз река, теперь ведомство, — и первый раз я мог что-то сделать. Река была сильнее меня. Ведомство оказалось слабее бумаги.

Вечером Гринюк сидел у печки и резал из липового бруска лошадку. Вторую за войну. Первая уехала в письме под Могилёв, младшей.

— Кому? — поинтересовался Клюев.

— Никому. — Гринюк повернул заготовку к свету, снял стружку с гривы. — Эта так.

Готовую лошадку он прибил на другой день к передку саней, над упором, — маленькую, гривастую, грудью вперёд. Никто не спросил зачем. Все и так поняли: чтоб было по кому равняться.

Абонент тем временем вышла на полную мощность.

Клюев поставил ей маршруты за неделю. Изба, Баня, Сельсовет, Гости — четыре точки, и на каждую она ходила по своей нитке, выученной с одного прохода. Названия схватывала быстрее пополнения: новичок из мартовского прибытия, посланный Калужским «в Баню», понял команду по-своему, ушёл в деревенскую баню, просидел там час в ожидании неизвестно чего и получил от меня взыскание с формулировкой, которую Калужский занёс в журнал не дрогнув: «за неправильное обращение со средствами связи».

— А я-то думал, баня — это баня, — оправдывался новичок.

— Баня — это огневая точка. — Я показал ему схему. — А баня, которая баня, у нас называется «помывка». Учи топографию, боец: на войне половина слов не то, что они есть.

Донесения Калужский писал в размер капсулы — почерк у него для этого был создан. Кухня немедленно встроилась в документооборот: к любой записке, шедшей через двор Степаныча, добавлялась приписка кухонным карандашом. «Проверка линии — линия в порядке, обед в четырнадцать». «Наблюдаю дым за оврагом — дым вижу и я, это у меня каша, не паникуй». И вечное, как сама война: «Бачок верните».

Родился и служебный язык. Когда Соломин, дежуривший при огневой, крикнул в двор: «Где донесение с чердака?» — Шилов, наблюдавший, как Абонент у кухни решает задачу с костью, ответил, не оборачиваясь:

— Линия занята. Костью.

Единственным, кто не признал новую связь, остался гусь.

Гусь считал двор своей зоной ответственности и всякое движение через него — подотчётным. Абонента он пропускать отказывался принципиально: перехватывал на маршруте, орал, растопыривался и шёл крыльями вперёд. Абонент, собака служебная и воспитанная, гуся не трогала — она его обходила, теряя на манёвре время и достоинство.

Первым не выдержал Калужский. На моём столе появился рапорт — по всей форме, с полями:

«Докладываю: пост звукового охранения систематически препятствует работе беспроводной связи. Прошу разграничить зоны ответственности ведомств».

— Это ты серьёзно? — уточнил я.

— Это для истории, — с достоинством парировал Калужский. — Пусть лежит. Может, когда-нибудь кто-нибудь не поверит, что мы тут всерьёз воевали.

Гринюк решил вопрос по-своему: за вечер сшил из трофейного брезента сумку-шлейку, а на сумку присобачил дощечку с выжженной надписью: «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ». Абонент в сумке ходила гордо, как при погонах.

Гусь читать не умел.

Развязка случилась в четверг, при свидетелях. Абонент шла с донесением из Гостей, гусь перехватил её на середине двора, и они пошли по кругу: впереди овчарка с казённой сумкой, за ней гусь на полном ходу, за гусём — Шилов с воплем:

— Ведомства, разойтись!

И в этот момент в ворота вошёл Векшин.

Капитан остановился. Мимо него прошла связь, прошло охранение, прошёл личный состав. Векшин проводил процессию глазами — по кругу, до полного оборота, — потом отыскал взглядом меня.

— Сержант. Что это?

— Взаимодействие служб, товарищ капитан. — Я вытянулся по возможности строево. — Пока без согласования.

Векшин молчал секунды три. Я уже знал за ним эту паузу: он листал в голове наставление и не находил страницы.

— Согласуйте, — он козырнул и пошёл к штабу, и спина у него подрагивала.

С Ремезом мы бы отделались записью в книжечку, но и академия, как выяснилось, брала своё.

Лыжники пришли в ночь на воскресенье.

Немец к марту сообразил, что фронт у нас держится на ниточках между опорными пунктами, и начал пробовать эти ниточки батальонными контратаками — коротко, зло, на лыжах, пока наст держал. Соседей слева попробовали во вторник. В воскресенье выпало нам.

Разбудил меня Абонент. Не лаем — она подошла и положила лапу мне на грудь, а когда я открыл глаза, стояла мордой к двери, и уши у неё работали, как две антенны. Я послушал тоже. За стеной вздыхала Машка. Дальше была метель, и в метели — ничего.

Потом ничего скрипнуло.

Наст под лыжей скрипит не так, как под валенком: длинно, с потягом. Один раз — показалось. Второй раз — не показалось.

— Подъём. Тихо. Лыжники.

Расчёт поднялся без единого лишнего звука — это мы отрабатывали с января. Клюев ушёл к «максиму», Соломин за ним с коробками. Я взял MG и второй номер из новеньких. Калужский, которому по чердачному делу ночью было нечего видеть, встал к ракетнице. По линии Недбайло Абонент унесла записку из трёх слов: «Лыжи. Слева. Тихо».

Бой на слух — особый жанр. Видеть нельзя ничего, стрелять на скрип — только патроны тратить, и мы лежали и слушали, как скрип собирается из отдельных ниток в полотно. Они шли развёрнуто, широко, и по ширине полотна я прикидывал: рота, не меньше.