Я Гаар-Тхаль. Межа этой земли.

Имя показалось мне тяжёлым. Повторить его ртом я бы, наверное, сумел, но так, как его сказал он, у человека не вышло бы никогда: в нём одновременно было и «черта», и «земля», и что-то третье, для чего в моей голове слова не нашлось.

Этот город под моей Межой. Вся Альдория под моей Межой.

Правила задаю я. Исполнять их будет каждый.

Поблажек не будет. Из поблажек ткётся хаос.

Последняя фраза царапнула меня изнутри. Я её где-то слышал, и сказана она была вот так же коротко, как приговор, который зачитывают и тут же сворачивают свиток. Где именно, я не поймал. Мысль ушла, потому что пришло следующее слово.

Взамен я даю защиту. Ни с моря, ни с гор никто больше не придёт сюда с огнём.

Никто не посмеет перейти мою Межу.

Королей больше не будет. Будет Межа.

После этого он замолчал, а следующий удар его сердца прошёл по площади одним давлением, от которого снова задребезжали осколки в рамах. С Башни Часов, перебивая его, ударил снова бой.

[РЕЧЬ ОБЪЕКТА: ПЕРЕДАЧА СМЫСЛА ПО ЖГУТАМ. ЗВУК ВТОРИЧЕН.]

[ОХВАТ: ВСЕ ЖИВЫЕ В ПРЕДЕЛАХ ВОЛНЫ ДАВЛЕНИЯ.]

Это я видел и сам. Каждого, кто стоял на площади, он держал за ниточку тоньше волоса. Моя нитка тоже подходила к моей груди. Смысл по ней доходил, а дальше она войти не могла и скользила по белому свету, словно по мокрому стеклу. Держать меня так, как он держал остальных, у него не выходило.

Тогда на площадь начали выходить сильные.

Я почувствовал их раньше, чем увидел, потому что Ци каждого была видна издалека. Шли они поодиночке из переулков между дворцами и из-за Белых Врат, а многие были полуодеты, будто их подняли с постели. Близко друг к другу никто не вставал. Между ними оставались пустые шаги мостовой, и в этом было что-то волчье: сильные привыкли держать дистанцию, даже когда над ними стоит гора.

Первым я разглядел здоровяка, вышедшего со стороны Дворца Грифонов. Ростом он был почти вровень с дверным проёмом, а шея у него была шире бритой головы. На нём была одна рубаха, и та лопнула по швам на плечах. Предплечья сплошь покрывали старые белые рубцы от когтей, какие оставляет крупный горный зверь, если подпустить его вплотную и выжить. На плече он нёс клевец с рукоятью метра в полтора, который другой поднимал бы двумя руками, а он держал одной и, похоже, вообще не замечал его веса. От него тянуло жаром, как от открытого горна. Там, где он ступал босыми ногами, брусчатка темнела и шла мелкими трещинами. В его плотной рыжей Ци я Зрением не нашёл ни одного изъяна. Этот человек стоял на самом краю Пробуждения и, судя по всему, стоял там давно.

— Кремень, — прошептал кто-то рядом. — Капитан Грифонов. Он самый.

Это прозвище я слышал впервые, но шептавший выговорил его так, будто о Кремне знал весь город.

На крыше уцелевшего портика сидела на корточках жилистая женщина с седой косой до пояса. Она была в ночной рубахе, а в обеих руках держала по короткому клинку обратным хватом. От неё шёл свистящий Ветер, и тоже девятой ступени. Сидела она неподвижно, только голова чуть поворачивалась вслед за светом из трещины.

Ближе к Серому Дому стоял старик, прижимавший к боку высохшую левую руку, которую, видно, когда-то перебили и так и не вылечили. Его Ци была тяжёлая и медленная, как остывающее железо, которое уже не светится, но к которому всё ещё нельзя прикоснуться. Он смотрел на гиганта и жевал губами.

А у развалин Серого Дома стоял человек в сером плаще, чьё лицо описать было сложно, оно было абсолютно не примечательным. Судя по нашивке на плече, кто-то из старших Плащей. Его Ци была свёрнута так плотно, что я её почти не различал. Он смотрел на серую черту вокруг воронки, а лицо у него смялось, будто он узнал в ней что-то своё.

Брока я услышал раньше, чем увидел.

— Ох ты ж ёшкин рог, — сказал кто-то за спиной хриплым, до боли знакомым голосом. — Ох ты ж мать честная.

Он пробирался ко мне через балки со стороны Верхних Улиц. Кафтан на нём был распахнут поверх нательной рубахи, а усы торчали в разные стороны, словно он на них спал. За ним шёл Лейв, который и сейчас держался прямо, а льняные волосы у него, как всегда, были стянуты шнурком. На перевязи у него висели метательные ножи. Он смотрел на гиганта так, как смотрят на задачу, у которой не сходится ответ.

— Пацан, — Брок остановился в шаге от меня. — Живой! Ты ж в Ступах был, при этой их оправе. Я уж думал, тебя там и привалило.

— Меня оттуда в Молчальню свели.

— В Молчальню, — повторил Брок, покосился на развалины Серого Дома и сглотнул. — А ты, стало быть, вышел. Мне в доме на кухне шепнули, что государь помер. Потом Часы ударили, потом рвануло так, что у меня бутыль со стола сошла. Я в окно, а тут вот. Что это за хрень, северянин?

— Ядро Левиафана, — сказал я. — Кто-то его вобрал.

— Кто-то, — повторил Брок и вдруг замолчал, потому что посмотрел на меня как следует.

Я видел, как он это делает: глаза его сначала скользнули по мне, как по любому человеку, а потом зацепились за край, где кончалось моё тело и начиналась Ци. Она выходила у меня наружу на целый шаг и никуда не сворачивалась, потому что сворачивать её было незачем. Брок, наверное, ждал той тяжести, от которой у практиков поджимаются каналы, а у него вдруг чище зазвучала собственная Ци. Я видел, как дрогнули у него огненные жилы на шее, будто их подтянули на колке.

— Это как же, — сказал Брок медленно, и голос у него сел. — Пацан. Это ж оно. Пробуждение. — Он мотнул головой. — Да не, брехня. Я ж у Врат тебя щупал, девятая у тебя была, и та еле-еле. За ночь, что ли? Люди у этой стены по двадцать лет стоят. И какое-то оно у тебя кривое.

— Потом, Брок.

Лейв ничего не сказал. Он один раз долго посмотрел на меня, и я увидел, как у него едва заметно дёрнулся угол рта. Его звенящий Ветер сжался под грудиной в тугой узел. В глазах промелькнуло что-то похожее на зависть. Потом он отвернулся к великану, и лицо его снова стало спокойным.

— Что с ним делать будем? — спросил он ровно, обращаясь будто бы к воздуху. — Метнуть мне есть чем. Только куда метать, я пока не вижу. Да и смысла в этом особого тоже кажется нет.

— Ничего не будем, — буркнул Брок. — Стоять будем и не рыпаться. Ты глянь на него, Лейв. Он ж Ступы раскатал, как поленницу.

Я смотрел на нити, что тянулись к каждому из сильных и на каждом ударе сердца исполина подрагивали чуть сильнее, будто он не только говорил по ним, но и слушал.

Тут сердце ударило снова.

Я слышу каждого, кто думает меня убить.

Кто соберёт против меня силу, умрёт в тот же миг.

Это первое предупреждение. Оно же последнее.

[ВНИМАНИЕ. ОБЪЕКТ СЧИТЫВАЕТ СБОР ЦИ ВНУТРИ СВОЕГО ПОЛЯ.]

[ОБОСНОВАНИЕ: ДАВЛЕНИЕ ОБЪЕКТА НАКРЫВАЕТ ГОРОД. УПЛОТНЕНИЕ ЧУЖИХ МЕРИДИАНОВ РЕГИСТРИРУЕТСЯ ПО ЖГУТАМ.]

Я понял, что это правда, раньше, чем прочёл. Перед ударом любой практик собирает Ци в точку, и каналы у него уплотняются. В поле, которое накрывает весь город, это должно ощущаться так же ясно, как ощущает паук муху, задевшую край паутины.

На площади стало совсем тихо, только трещали оседающие перекрытия и шипел пар из лопнувших труб.

А потом Кремень засмеялся.

Смех у него вышел коротким и лающим, и я сразу понял, что это за смех, потому что не раз слышал такой: так смеётся сильный человек, которому стало страшно, а страх у таких людей всегда выходит наружу злостью. Над его плечами встало рыжее марево.

— Бертрам, стой, — сказал старик с сухой рукой.

Кремень и ухом не повёл. Он перехватил клевец с плеча в обе руки, а брусчатка под его ногами треснула с сухим щелчком.

— Ты что, тварь, думаешь, нас тут мало? — заорал он, задрав бритую голову. — Нас тут до хрена! Думаешь, не найдём, как тебя прибить?

Марево над его плечами вспыхнуло.

Дальше я видел только то, что успело увидеть Зрение. Из узла в груди исполина, где светилась голубая точка, вышел тонкий бело-голубой проблеск, который глаз поймал уже погасшим. Кремень всё ещё поднимал клевец, его Ци всё ещё собиралась к рукам, а на том месте, где он стоял, уже висело облако белой пыли.