Тянуло меня так сильно, что я почти перестал понимать, чего хочу. В ветке А я был Пробуждённым, и всё, к чему я шёл годами, уже лежало у меня в руках. Чувство было простое: если ты туда не пойдёшь, то потеряешь всё.

Только я уже видел тысячи таких «всё». Я видел жизнь, где не полез за ребёнком, и жизнь, где умер у колодца, и ни одна из них не остановилась оттого, что пошла по-другому, каждая жилась дальше. Ощущение, что правильно только так и настоящая только эта дорога, оказалось ложным. Дорогу в Корону, к Ядру и к королю, ради которой я ехал сюда через полмира, я тоже считал единственно верной. Теперь я видел её среди бесчисленных других веток, и ничем особенным она среди них не выделялась.

Я видел их все разом, а они складывались вокруг меня в коридор из окон, в бесконечные строки, будто и эта моя жизнь, и все остальные записаны одним и тем же кодом.

Система вела меня назад. Подсвечивала ветку А, делала её ярче и ближе. Вот оно, Пробуждение, то, к чему ты шёл.

Я почти вошёл.

— Нет, — сказал я ещё раз.

И тогда увидел жгут — посмотрел на то странное, что было у меня здесь телом, если это можно так назвать, и увидел жгут. Он выходил из середины груди, оттуда, где у меня Костный Очаг, и тянулся к ветке А. Светился ровным голубоватым светом, точно таким же, каким светятся строки в окнах Системы. Это он тянул меня туда.

[ПОВТОРНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ.]

[ПРИ ОТКЛЮЧЕНИИ БУДУТ УТРАЧЕНЫ: АНАЛИЗ, ЧЕРТЕЖИ, СОПРОВОЖДЕНИЕ ПУТИ, СВЯЗЬ С НОСИТЕЛЕМ №2.]

[ПОДТВЕРДИТЬ?]

Вот она. Привязанность.

Система была только одним концом этого жгута, а сила — другим. Сам жгут шёл от меня, из меня, и если присмотреться, он весь был свит из одного-единственного чувства, а его можно было разглядеть.

Больше всего оно походило на кулак, сжатый так давно, что пальцы перестали чувствовать, что они сжаты, и кажется, будто стоит их разжать — тут же упадёшь. Оно туго сидело под рёбрами и всё время забегало на полшага вперёд меня. Говорило оно одно: я не могу это отпустить. Что именно, неважно, подставь хоть силу, хоть месть за Бухту, форма от этого не меняется. Пальцы, которые не разжимаются. И чувство это старое. Оно было у меня, Димы, когда тот лез в огонь, потому что не мог бросить чужого ребёнка, и у Кая, который стучал в дверь Гуннара. Я узнал его и у девушки в морской воде, и у отца на снегу.

Я смотрел на него и вдруг понял, что смотрю.

Это чувство я видел со стороны, так же, как вижу молот на верстаке или Ядро в чаше. Оно было частью жгута, то есть тем, из чего жгут свит, а я на него смотрел. Значит, это не я.

Я видел сияющего Кая у пустой чаши и Кая в метре от Ядра, Диму в огне и Диму на подножке машины, и все они были мной, каждый жил по-своему, даже кхар под зелёным небом. И всех их я видел.

Если всё это я, и всё это я вижу со стороны, даже само «я не могу отпустить», то кто тогда я?

Тот, кто видит.

«Что ты такое?» — вспомнил я свой вопрос. Всё. «Где я?» Везде.

И тогда белый свет прошёл сквозь всё сразу, сквозь жгуты, окна, и сквозь меня тоже. На мгновение не осталось ничего, кроме этого света и того, что его видело.

Я стоял в камере.

Холодный воздух драл горло, на языке снова лежал сладкий привкус осовца, а я дышал тяжело и со свистом. Ядро было прямо передо мной, в метре, может, чуть дальше, голубое, с серыми пятнами. Правая рука у меня была вытянута к нему, пальцы раскрыты, и до корки им оставалось совсем немного.

Ворот рубахи врезался в шею. Мариус стоял сбоку и держал меня за грудки обеими руками, а давление его Пробуждения навалилось на меня всей тяжестью.

Как я здесь оказался? Я ведь сидел у стены. Значит, встал и пошёл, а он меня поймал. А всё, что я там видел, длилось сколько? Ровно столько, сколько нужно, чтобы дойти от стены до чаши. Несколько секунд. Со льда в сток упала капля и звякнула. Иней на стенах ещё не сдвинулся, толчка не было.

Это была вспышка в голове, и больше ничего. Осознавание.

Я опустил руку.

Увиденное никуда не делось. Сердце колотилось, рука опускалась, а я на это смотрел. Желание дотронуться до Ядра ещё тепло догорало в пальцах, и его я тоже видел со стороны. Тяга никуда не ушла, и «не могу отпустить» тоже, только держали они меня ровно настолько, насколько я считал их собой.

На Иль-Ферро я решил, что мастер куёт ради самой работы. Теперь мне стало смешно от этой мысли. Молот поднимался и падал, металл тянулся под ним, и всё это кто-то видел, а того, кто куёт, я в этой картине так и не нашёл.

За плечом Мариуса стоял Алекс и смотрел на меня широко раскрытыми глазами, будто только что потерял меня в своём окне и не мог понять, куда я делся.

Мариус тряхнул меня так, что мотнулась голова.

— В Молчальню захотел, кузнец? — спросил он.

Светлые до белизны глаза смотрели на меня в упор.

— Нет, — сказал я. — В Молчальню не хочу.

Голос вышел хриплым. Мариус меня не отпустил: пальцы в латной перчатке так и лежали на вороте, давление ровно шло от них прямо в грудь, а Ци в меридианах сама поджималась, будто ждала удара.

— Что ты сейчас пытался сделать?

Он спросил тихо. Лицо у него почти не двигалось, только в бесцветных глазах стояла такая злость, какой я у него не видел даже у брода. Мне подумалось, что он уже решил, куда ударит, если я дёрнусь ещё раз.

— Мастер, — сказал Ольх у меня за спиной. Голос у него сорвался, и он начал заново, тише: — Мастер Кай. Объяснитесь, прошу вас.

На меня смотрели все. Гедрих застыл в арке, наполовину вжавшись в проход. Ориан стоял у постамента с приподнятой рукой, словно хотел что-то поймать и не успел. Алекс смотрел из-за плеча Мариуса.

Отвечать сразу я не стал. Просто смотрел в Ядро.

Серебро ходило под голубой коркой кругами, сворачивалось и снова расходилось, а в глубине вспыхивал и гас свет. Я смотрел на это уже больше часа и только сейчас разглядел, как это красиво. Течения двигались медленно, будто им некуда было торопиться, и каждое находило свою дорогу между другими. Хотелось просто стоять и смотреть.

Под всем этим я слышал гул, который поднимался на толчке и опадал, а в нём было что-то, что болело. Полтора месяца оно пролежало здесь, вырезанное из моря, во льду под мокрыми тряпками, которые его душили. А где-то за его волей, в самой глубине, всё ещё стояла по колено в воде темноволосая девушка, которой очень хотелось силы.

— Простите, — сказал я.

Ольх моргнул.

— Простите, — повторил я. — Не знаю, что на меня нашло.

Это была правда, и сказать её оказалось неожиданно легко. Сколько же я в последнее время юлил? Ольху рассказывал про дневник и молчал про голос. Броку на подъёме к Вратам выдал сказку про мастерскую. Эйре столько дней отвечал «пока всё», хотя она видела меня насквозь, и даже на кухне, когда рассказал про наёмников, про голос так и промолчал. Я всё прикидывал, кто кого держит на поводке и что кому сказать, чтобы выйти из Зимнего Дома живым. Теперь всё это было видно со стороны, и мне стало почти смешно, сколько сил на это уходило.

— Оно ведь живое, — сказал я. — Вы видите? Оно живое.

Ольх посмотрел на Ядро, потом на меня, а между бровями у него легла складка.

— По-моему, это очевидно, мастер, — сказал он осторожно, как говорят с больным, который очнулся и спрашивает, где он. — Мы с вами весь последний час только об этом и говорили.

Говорили, да, про очаги и про то, сколько дней ему осталось. Я хотел объяснить, что имел в виду, и понял, что не смогу. Для них «живое» означало, что его ещё можно положить под оправу. Ну и пусть.

— Мастер, — снова начал Ольх, — я всё же хотел бы услышать…

Я почти не слушал его, потому что заметил другое.

Окон не было.

Раньше стоило мне посмотреть на что-нибудь вот так, внимательно, и у края зрения сразу бежали строки, слой за слоем, с долями и прогнозами. Сейчас там было пусто. Я посмотрел на серое пятно под омытым участком и подождал хотя бы одну строчку о том, растёт оно или нет. Ничего. Позвал про себя, коротко, как звал сотни раз: «Анализ». Тишина.