— Нет, — сказал я.

Ольх ждал.

— Ложе не закончено, магистр. Оно глухое снизу, а мы наверху только что разобрались, что именно глухое и рвёт кольца. Это раз. Металл протравлен тем же осовцем, вы сами знаете, вы его так и травили. Как поведёт себя Ядро, если положить его в такое литьё, не знает никто, и проверять это на нём я бы не стал. — Я помолчал. — А главное, переложите вы его в ложе или оставите здесь, лёд останется льдом. Дело во всём сразу. В том, как его держат.

— Его держат так, чтобы оно жило, — сказал Ориан, но уже без уверенности.

— Его держат так, чтобы оно спало, — ответил я. Подумал и добавил: — Оно и уснёт. Насовсем.

Я снова посмотрел на строки. Окно Алекса всё ещё висело у меня перед глазами, полупрозрачное, со своей стороны листа, и я перечитал его медленно, про себя, слово за словом.

Переохлаждение.

Лёд лежал в желобах вдоль стен плотно, кусками с кулак, вокруг чаши, а талая вода стекала в сток. Я протянул ладонь к краю чаши, ко льду этому, и Очаг Равновесия отозвался сразу: здесь было градуса два, может, три. На краях оболочки, там, где она касалась льда, серебро ходило медленнее, это я видел и сам. Густело.

Подавляющий состав (белый осовец).

Тряпки, понятно. Но запах стоял по всей камере и тряпками одними его было не объяснить. Я присмотрелся ко льду. В колотых кусках, в глубине, лежали бурые прожилки, тонкие, разводами. Морозили воду с вытяжкой. Лёд тоже был с осовцем, и, тая, он стекал по постаменту, по чаше и обмывал Ядро снизу той же вытяжкой, капля за каплей, день за днём.

— Лёд тоже с осовцем, — сказал вслух. — Посмотрите на прожилки.

Алекс наклонился ко льду, понюхал, отпрянул. И я увидел, как у него дёрнулось лицо.

— Вы его душите, — сказал он, глядя на Ориана. Сказал тихо, но так, что Ориан моргнул. — Мастер, осовцем глушат то, что должно дышать. Грудной жар, сердце, которое бьётся слишком часто. Его надо давать малыми долями, под пульс, и сразу убирать. А вы его положили прямо на корку. Со всех сторон. Вы держите утопленника лицом в воде, чтобы не кашлял.

— Осовец успокаивает волю, — сказал Ориан. — Без него оно…

— Без него оно, может быть, будет дышать сильнее. Да. Я знаю, что такое осовец, я умею его дозировать. И я вам говорю, что здесь его нельзя совсем. Если уж нужно унимать, то есть пыль жжёной речной раковины. Она лишнюю водную Ци принимает в себя, а не душит. Её можно положить рядом, в стороне. Касаться корки ничем таким нельзя.

Ориан ничего не ответил. Ольх смотрел на тряпки так, будто только что увидел их впервые.

Я читал дальше.

Отсутствие стока потока (глухая чаша).

Каменная чаша, вытесанная наспех. Глухая. Каждый толчок уходит в корку, отражается от камня и возвращается внутрь. Отработанному некуда деваться. Оно застаивается там же, где родилось.

Необходимость родственной среды.

Вот эту строку я перечитал три раза.

Родственной. Чему родственной? Лёд, хоть и вода, лежал вокруг него мёртвым камнем. Зверь, которому принадлежало это сердце, всю жизнь лежал на дне в солёной воде, огромной, текучей, которая никогда не стоит на месте. Его Ци жила там, обменивалась с морем каждую секунду. А потом его вынули оттуда, увезли на корабле, подняли по лестнице, опустили в камень и обложили мёртвым льдом с осовцем.

— Ему нужна вода, — сказал я.

Все обернулись.

— Вода, — повторил я. — Холод его губит. Его надо держать в воде.

— В воде, — медленно сказал Ольх.

— В той, к которой оно привыкло. Оно из моря. Его никто никогда не держал на воздухе, пока его не вырезали.

Ориан первым понял, к чему я веду, и лицо у него оживилось.

— Так это просто, — сказал он. — Залить чашу. Убрать лёд, тряпки, налить воды вровень с краем. Чаша вместит.

Я покачал головой, раньше чем он договорил.

— Стоячая вода тоже загниёт. Медленнее, но загниёт. Через день в ней будет всё то, что из него выходит, и оно будет лежать в собственной… — Я поискал слово и нашёл только грубое. — В собственной грязи.

— Тогда менять, — сказал Ольх. — Носить свежую бочками. Людей у Дома хватит, можно хоть каждый день…

— Каждый день? — переспросил я. — Магистр, а как вы будете её менять? Вычерпывать ковшом вокруг Ядра? Наклонять чашу? И даже если менять, то сутки она всё равно будет стоять.

Ольх замолчал. Ориан тоже.

[ПРИНИМАЮЩАЯ СРЕДА: ВАРИАНТ «ЗАПОЛНЕНИЕ ЧАШИ».]

[Оценка: неудовлетворительно. Застой потока сохраняется. Накопление продуктов распада.]

[ПРИНИМАЮЩАЯ СРЕДА: ВАРИАНТ «ПЕРИОДИЧЕСКАЯ ЗАМЕНА».]

[Оценка: неудовлетворительно. Нагрузка при замене. Риск механического повреждения оболочки.]

Это было уже моё окно. Я не просил, Система сама прикинула оба варианта и отбросила их. Спасибо. Я и сам их отбросил.

Значит, вода должна течь всё время. Приходить свежей и уходить. А ещё…

У меня в голове вдруг всплыло совсем неуместное. Кабинет в школе, соседний с тем, где висел плакат с инфузорией. Там стоял на подоконнике длинный стеклянный короб, а в нём плавали полосатые рыбки и мы на переменах тыкали пальцами в стекло. На дне лежали камешки. Из угла поднималась тонкая струйка пузырьков, что тянулась вверх от какого-то серого камня на конце трубки, а трубка уходила через край к маленькой коробочке, которая гудела, если приложить ухо. Компрессор. А в другом углу стояла чёрная штука с губкой внутри, вода в неё засасывалась, а сверху выливалась обратно. Фильтр. Ещё там был термометр, длинный, на присоске. И лампа под крышкой.

Аквариум.

Я ведь никогда о нём не думал и не знаю, как его строят. Знаю только, что рыбы в стоячей воде дохнут, потому что воде нужен воздух, что воду гоняют по кругу через губку, чтобы она очищалась, и что ей нужна определённая температура, потому что у каждой рыбы своя. И что стекло сажали на какую-то замазку, а снизу была толстая плита. И что однажды на перемене наш одноклассник Женька треснул по этому стеклу учебником. Угол дал трещину, из неё покапала вода на парту, а потом пришёл завхоз с тряпкой и долго ругался.

Вот, собственно, и всё, что я знал об аквариумах.

Но это было уже немало.

— Мастер? — сказал Ольх.

Я поднял голову.

— Вода должна быть проточной, — сказал я. — Она должна приходить сверху всё время, понемногу, свежая. И уходить вниз, в сток. Он у вас тут есть, это хорошо. Ещё ей нужен воздух.

— Воздух? — переспросил Гедрих. — Воде?

— Воде, — сказал я. — Вы видели бочки у торговцев рыбой на Рыбном конце? Где рыба живая плавает? У тех, кто подливает свежую воду и мешает её веслом, рыба живёт до вечера. У тех, кто ленится, к полудню всплывает кверху брюхом. Вода дышит, мастер. Если её не мешать и не лить сверху струёй, она задыхается.

Гедрих открыл рот, закрыл его и, кажется, всерьёз задумался о рыбе.

— Значит, нужна чаша, через которую вода идёт сквозь, — продолжил я. — Сверху струя, падает с высоты, берёт воздух. Снизу ещё воздух можно подавать мехами, через трубку, на конце камень с мелкими дырами, чтобы шло пузырями. Внутри Ядро, но так, чтобы оно не касалось стенок, на подставке, и чтобы вода обтекала его со всех сторон. Это будет держать его, как оправа. А стенки…

Я посмотрел на Ядро. Голубое, под ним серые пятна.

— Стенки должны быть прозрачными. Нам нужно его видеть. Мне нужно видеть, что с пятнами, и мастеру Ориану нужно видеть, и вам. И лампу сбоку надо будет ставить, как сейчас.

— Прозрачными, — сказал Ольх. Он смотрел на меня долго, слегка наклонив голову. — Стекло? Вы хотите сделать из стекла… короб? Под воду? Вокруг Ядра?

— Да.

— Стекло лопнет, — спокойно сказал Гедрих, как говорят о том, что и так всем известно. — Под весом воды лопнет. Видал я, как бутыль с водой на морозе рвёт.

— Если его правильно сделать, не лопнет, — ответил я. Хотя и сам не до конца был в этом уверен.

Алекс всё это время молчал. Он стоял у чаши, шевелил губами, и я чувствовал через связь, как у него в голове что-то крутится, быстро-быстро. Потом он сказал: