Ориан выпрямился. Лицо у него стало растерянным, совсем старым, и смотреть на него вдруг было неловко.

— Я так держу государя, — сказал он. — Прикрыть заслонку, остудить, растянуть. На человеке это работает, магистр, вы сами видели, он спит, а не умирает. Я думал… — Он посмотрел на Ядро. — Я думал, что живое везде живое.

— Это морское, — тихо сказал Алекс.

Ориан ничего не ответил.

— Магистр. — Гедрих отлепился от арки и шагнул в круг света. Вены на шее у него уже набухли. — Вы уж простите, что я встреваю, только вы послушайте, что тут делается. Эти двое пришли в Ступы час назад. Полчаса назад этот парень наверху говорил нам про затвор, а теперь, выходит, знает про Ядро больше, чем мы все за два месяца. Пятна он видит. Течения у него куда-то сворачивают. А я ничего не вижу, кроме мути, и вы, при всём уважении, тоже ничего не видите. Не верьте им на слово. Мало ли что они тут сказали.

Обидно мне не стало. Он был прав, у него действительно не было ничего, кроме моего слова и слова мальчишки-лекаря, которого магистр видел впервые в жизни. На его месте я бы тоже может быть не поверил.

— Мастер Наплав прав, — сказал я. — Слово — это мало.

Гедрих осёкся. Похоже, ждал, что я начну спорить.

Я снова наклонился над Ядром. Как им это показать? Я вижу пятна Зрением Творца, вижу, как течения сворачивают перед ними и как серый край пятна тянется к соседнему серебру. Вижу, потому что у меня в глазах есть то, чего нет у них.

— Посмотрите вот на это, — сказал я и показал на ближайший очаг. — Вот течение идёт с левой стороны. Видите? Сейчас оно дойдёт до пятна и…

— Где течение? — спросил Гедрих.

— Вот. Светлая полоса.

— Там их двадцать, светлых полос, парень.

Он был прав и в этом. Для глаза серебро внутри ходило сплошь, кругами, и какая полоса куда сворачивает, я различал только потому, что видел её глубже, чем позволяет свет. Ольх смотрел туда, куда я показывал, честно, изо всех сил, и ничего кажется не видел. Ориан молчал.

Я выпрямился и потёр лицо. Пальцы были холодные.

Как это делается у нас, в кузне? Когда тебе приносят поковку и говорят, что она целая, а ты чувствуешь, что внутри волосок? Волосок ведь тоже не видно, пока его не покажешь.

Ответ пришёл сам, руками раньше, чем головой. Если с ним ничего не выходит при ровном свете, надо светить сбоку. Лампу держат низко, почти вдоль поверхности, и тогда любая раковина, любая волосяная трещина отбрасывает тень, которой при прямом свете нет. Я так проверял металл ещё в Бухте, при одной лучине, когда в кузне больше ничего не горело.

А свет в Ядре преломлялся. Это я видел с первой минуты: на льду вокруг чаши лежали голубые пятна, и они дрожали на каждом толчке.

— Можно лампу? — спросил я.

Ольх поднял брови, но кивнул. Я снял ближнюю лампу с крюка в стене. Зелёное стекло было тёплым. Мариус проследил за моими руками и чуть подался вперёд, ровно настолько, чтобы я это почувствовал.

— Близко не поднесу, — сказал ему. — Мне нужен только свет.

Он промолчал.

Я опустился на колено у края чаши, держа лампу низко, и повёл её вдоль оболочки, так что свет падал на голубую корку под таким острым углом, что, казалось, скользит по ней. Голубое на льду поплыло вслед за лампой и вытянулось длинными полосами до камня постамента.

И в этих полосах были дыры.

Там, где под оболочкой сидело пятно, свет проходил тускло и мимо, не преломлялся вовсе. На самой корке это место выглядело матовым, будто кто-то подышал на стекло. А на льду под ним вместо голубого лежало серое, мутное, неживое.

Я повёл лампу дальше. Ещё одно серое. Ещё.

— Ах ты ж… — сказал кто-то у арки. Кажется, Гедрих.

— Считайте сами, — сказал я.

Ольх считал вслух, шёпотом, шевеля губами. На шестом он остановился и поднял на меня глаза.

— Седьмое под тряпкой, — сказал я. — К нему ещё вернёмся.

Я подержал лампу ещё, пока все не насмотрелись. Гедрих тоже подошёл, кряхтя присел на корточки и долго глядел на серое пятно на льду у своего сапога.

— Ну, пятна, — сказал он наконец, но уже тише. — Ладно. Есть пятна. Только пятна и на старом железе есть, от них оно не помирает. Откуда видно, что растут? Может, они там с самого моря сидят.

Хороший вопрос. Честный.

Я поставил лампу на край постамента так, чтобы свет шёл низко, и посмотрел на тряпки. Они лежали прямо на оболочке, бурые, тяжёлые от вытяжки, складками. Зрением Творца я видел на корке под ними след, тот самый, что оставляет чужая Ци на вещи, которую долго держали в руках. Только здесь его день за днём оставлял осовец.

— Мне надо поднять одну тряпку, — сказал я. — Одну. Вот эту, сбоку.

Мариус ответил сразу.

— Слово магистра.

Ольх помедлил, глядя на тряпку, потом на меня, потом кивнул.

Я взял тряпку за край двумя пальцами. Она была ледяная, липкая, и от неё так густо пахнуло осовцем, что у меня на языке выступил сладкий привкус. Я приподнял её и отложил на лёд.

Под ней сидело седьмое.

Маленькое, сантиметр с небольшим, почти прозрачное ещё. Края у него были мягкие, размытые, они уходили в живое серебро постепенно, а по ним было видно, что пятно ещё не решило, где ему кончиться. А форма… Я сдвинул лампу ещё ниже. Форма у него была вытянутая и с одной стороны изогнутая, точь-в-точь как складка тряпки, которая на этом месте лежала.

— Видите край? — сказал я. — У тех шести он резкий. У этого мягкий, он ещё растёт. А теперь посмотрите на форму. Это складка. Вот она, на тряпке. Железо, если на нём неделю пролежит мокрая ветошь, ржавеет пятном той же формы, что и ветошь. Здесь то же.

Гедрих смотрел долго и с открытым ртом.

— Подождите толчка, — сказал Алекс.

Мы подождали. Двенадцать секунд, тринадцать. Под ногами накатило, гул поднялся в зубах, иней на стенах шевельнулся. И мягкий край нового пятна дрогнул и подался в сторону живого серебра. Я бы этого не заметил обычным глазом, но в низком свете лампы серая граница сдвинулась по голубому, и это увидели все.

Ориан медленно протянул руку и поднёс ладонь к оболочке над новым пятном. Не коснулся. Подержал. Лицо у него стало землистым, совсем.

— Там мертвечина, — сказал он тихо. — Холодная. Такая же, как… — Он не договорил и убрал руку.

Гедрих поднялся с корточек, отряхнул колени и ничего больше не сказал.

Ольх смотрел на пятно, пальцы у него снова сцепились так, что костяшки побелели.

— Сколько? — спросил он.

Я посмотрел на Алекса. Видел строку в его окне, ту самую, про трое суток, но сказать её вслух нельзя было ни мне, ни ему. Алекс понял меня без слов. Он подошёл, наклонился над новым пятном, посмотрел, потом на одно из старых, и что-то посчитал губами, медленно, по-лекарски, так что это выглядело именно как подсчёт.

— Если судить по тому, как растёт этот, свежий, и сколько места уже заняли старые… — сказал он. — Дня три. Может, чуть больше.

— Три дня, — повторил Ольх, и в голосе у него появилось облегчение. — Хорошо. За три дня мы… Если поторопить Витторе, если мастер Кай сделает затвор, обряд можно…

— Нет, магистр, — сказал Алекс.

Ольх замолчал.

— Три дня — это когда оно умрёт, — сказал Алекс. — Всё целиком. Сердце остановится, если по-нашему. Но вы посмотрите, где они сидят. На границе с тем, что лежит в глубине. С волей. А Слеза под волей. Она начнёт тускнеть раньше, чем умрёт всё остальное. Дня через два. Может, раньше. Через три дня в вашем обряде будет нечего передавать.

Я кивнул.

— Похоже на правду, — сказал я. — Я бы считал на два дня. И то с запасом не рассчитывал бы.

Ольх отступил от чаши на шаг и обвёл нас всех взглядом. Я понял, что он сейчас лихорадочно перебирает в голове всё, что можно сделать, и что ничего подходящего у него там нет.

— Перенести, — сказал он. — Сменить среду. Хорошо. Наверху стоит ложе. Оно готово. Двойная стенка, литьё ровное, Витторе его подгонял под жилы. Может, переложить Ядро туда, обложить, как здесь, и…