— Да нет здесь никакой моей заслуги, — тихо сказал старый медведь. — Пацан — просто самородок. Сам по себе.

Вновь повисла пауза.

— Подними голову, старый кузнец, — послышался требовательный голос барона — в нём зазвенел приказ, которому невозможно не подчиниться.

Мастер с усилием поднял голову, встречая взгляд.

— Духи помогли тебе и сам Торвальд помог. Именно ты взял мальчишку к себе, в свой дом, к своему горну и ты дал ему в руки молот — значит, это твоя заслуга, и не может быть другого исхода, так что прими эту похвалу с достоинством и гордостью. Ты выполнил свой долг перед родом.

Видел, как старик Гуннар задышал чаще, прерывисто. Глаза заблестели — не слезами, а чем-то неясным — в мужчине что-то ломалось и строилось заново. Может быть, это именно те слова, которых не хватало всю жизнь? Признание его ценности не как копии отца.

А я тем временем стоял в шоке — всё менялось стремительно, как погода в горах. Барон оказался совсем другим — не тираном, упивающимся властью, а в каком-то смысле мудрым, хоть и жёстким вождём — до сих пор не мог осознать. И не только я — даже кузнецы, которые ещё вчера шептались про угнетателя, теперь смотрели на него иначе — с уважением и страхом, но без ненависти. Фон Штейн говорил на языке чести.

— ВЫ! — вдруг крикнул барон, разворачиваясь ко всему цеху. — Славные кузнецы Предела!

Окинул мужчин горящим взглядом, захватывая каждого.

— Вам приходится нести лишения: терять близких, терять дома, гореть в каменном Чистилище! Но поверьте — всё не напрасно! Мы следуем великой цели! Провинция на грани гибели! Невиданная Чернь просыпается в чреве Драконьих Гор, и ни один воин, ни один практик, будь он хоть трижды благословлён духами, не сможет уничтожить её без лучшего оружия! Без того, что куёте вы! Я благодарен вам за службу!

Барон коротко кивнул.

— Нечеловеческие условия! — вдруг крикнул кто-то из темноты, осмелев.

— С нами обращаются как со скотом! — поддержал второй голос — слова были порывистыми, дрожащими от страха перед собственной смелостью.

— ЗАТКНИТЕСЬ, БЕСЫ! — взревел Брандт. Я бросил на него взгляд — оружейник побагровел, став похожим на дьявола.

— ХВАТИТ! — гаркнул Ульрих, подняв руку, и гигант поперхнулся словами.

Фон Штейн отвернулся от Гуннара, тяжёлым шагом подошёл ко мне, встал рядом и вновь обратился к толпе.

— Тяжёлые времена требуют жестоких мер! Мы не можем позволить себе роскошь быть безвольными и слабыми, пока наши дети гибнут! — заговорил мужчина, глаза блестели отражённым огнём горнов. — Но сегодня я увидел всё, что нужно: ваши глаза, увидел, что здесь произошло то, чего мы ждали и чего хотели — вы объединились! Вы готовы стать щитом Предела!

Барон сделал паузу, давая словам проникнуть в сердца.

— Отныне наказания в виде плетей и лишения пайков отменяются! Лично моим указом!

Цех ахнул.

— А теперь… Снесите мне ваши топоры! Я хочу видеть, что вы создали!

Глаза мастеров забегали, ещё не до конца веря в происходящее, но руки уже делали. Мужики бросились к уложенному штабелю. Вот уже десяток, вот больше… Через минуту все шестьдесят пять топоров лежали у ног барона. Я скользнул по ним взглядом — качество 72–77%.

Мужик внимательно смотрел на арсенал. Кузнецы стояли полукругом, затаив дыхание.

— Мальчишка за день сделал то, чего ты со своей сворой надсмотрщиков не мог добиться за недели, — произнёс Ульрих тихо, с разочарованием — даже не повернулся к Брандту.

Затем добавил чуть мягче, но всё не глядя на него:

— Но ты рассказал мне о нём — не скрыл талант. Ты верен Делу, и я это уважаю.

Барон наконец посмотрел на меня.

— Пацан поступает под твоё личное начало, Брандт. Дай ему отдельную мастерскую, инструменты, ресурсы — всё, что попросит. А в общей кузне… теперь Новый Порядок.

В зале повисла гробовая тишина. Я краем глаза взглянул на ржавого гиганта — на нём не было лица, мужик сжался, как огромная пружина, готовая лопнуть и разнести всё вокруг. Пот струился по его лицу, смешиваясь с гримасой унижения — кулаки сжимались так, что, казалось, кости треснут.

— Да, мой господин, — выдавил мужик тихо. Голос был сухим, безжизненным и страшным.

Барон постоял ещё несколько секунд в полной тишине, затем лицо чуть смягчилось, но взгляд остался цепким.

— Сколько топоров готово? — бросил Ульрих, повернувшись ко мне вполоборота.

— Шестьдесят пять, — ответил просто, без подобострастия, глядя в глаза.

Внутри кипел котел из невысказанных вопросов и обвинений. Хотелось спросить про Оплот, про то, почему помощь пришла так поздно, выплеснуть всё, что накипело… Но понимал: не время и не место. Промолчал, загоняя гнев внутрь.

— До конца смены ещё есть время, — кивнул барон, проходя вдоль ряда. — Чувствую Огненную Ци, исходящую от металла.

Резко обернулся ко мне.

— До комплекта нужны ещё тридцать пять точно таких же. Гвардия выдвигается через сутки на зачистку предгорий. Справитесь?

Голос был тихим и доверительным — обращался не как к мальчишке-сироте, которого случайно прибило к берегу, а как к оружейнику. Это и раздражало, и… подкупало. Безусловно подкупало. Понял, что попался в ловушку харизмы и силы.

Но тогда же пришло и понимание: если попытаюсь сделать «точно такие же» — умру.

Я тяжело вздохнул, молчал, подбирая слова, и барон с его звериным чутьем уловил перемену в настроении.

— В чём дело? — спросил Ульрих строго, чуть повысив голос.

— Сила кончилась, — ответил прямо, не отводя взгляда. — Ещё немного — и сожгу себя изнутри.

В воздухе повисло напряжение. Почувствовал на себе взгляд Брандта. Я скосил глаза — лицо оружейника озарилось зловещей, едва заметной ухмылкой — в глазах вспыхнула радость хищника, увидевшего кровь жертвы.

Ульрих фон Штейн смотрел долго и оценивающе.

— Что ж… — наконец произнёс барон.

Развернулся к строю кузнецов.

— Даже без магии это всё равно будут добротные топоры.

Окинул тяжёлым взглядом каждое перемазанное сажей лицо.

— Делайте.

Барон развернулся и быстрым, на удивление ловким для такого массивного человека шагом, направился к лестнице. Гвардейцы «Грифонов» расступились, пропуская, и сомкнули строй за спиной мужчины. Через мгновение черный проем туннеля поглотил их.

Стук кованых сапог стих вдали.

Но Брандт не ушёл.

Оружейник остался стоять на уступе, возвышаясь над нами — молчал, глядя, как исчезает фон Штейн, а руки сжимались в кулак.

Я смотрел на него, а ржавый сверлил меня горящими глазами.

Затем Брандт сделал шаг. Тяжело опустил ногу на ступень ниже. Потом ещё одну. Мужик ступал медленно, будто заново пробовал на ощупь владения, проверяя, подчиняется ли ему камень. Но было видно: в гиганте остался осадок — земля под ногами больше не казалась незыблемой.

Мужчина спустился с последней ступени на пол цеха.

Мужики смотрели на него — во взглядах появилось что-то новое — искра гордости, но лица всё равно напряжены до предела. Видел, как кузнецы боролись с привычкой опустить глаза, сгорбиться, стать незаметными при появлении оружейника.

Брандт ухмыльнулся, из горла вырвался звук, похожий на рык.

— Я ведь тебя предупреждал, помнишь? — спросил мужик очень тихо, глядя куда-то в сторону. — Если не справишься до конца смены… Если сорвёшь заказ… Будешь жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

Вот же тварь… Даже сейчас, когда карта разыграна, когда публично проиграл, а барон лично запретил наказания, всё равно пытается сделать последний выстрел. Куда? В спину? Или в упор, надеясь на страх?

— Помню, — ответил я просто.

Брандт резко повернул голову, впиваясь взглядом в моё лицо, словно думал, что сделать со мной.

— Вот только теперь всё немного изменилось, — добавил я спокойно, проверяя границы новой реальности.

Слова повисли в воздухе, и тут меня пронзила противоречивая мысль — ведь если бы не этот рыжий ублюдок… Если бы он сам не пошёл и не доложил барону о том, что здесь происходит, о моём таланте, о топоре… Ничего бы этого не было. Брандт предал принципы тирана, но ради чего? Ради Дела? Или ради того, чтобы посмотреть, как я сломаюсь под грузом ответственности? Как к этому относиться, чёрт его дери?