Удивился — такое панибратское обращение к правителю провинции от простого, пусть и главного кузнеца? «Ульрих»? Похоже, у них были особые и старые отношения, скреплённые чем-то большим, чем служба.

Барон шумно вздохнул, раздувшись как гора перед извержением, а затем выпустил весь воздух наружу с усталым свистом.

— Я ЗАДАЛ ТЕБЕ ПРОСТОЙ ВОПРОС, ОРУЖЕЙНИК! — громко сказал фон Штейн — мужчина не кричал, но в голосе зазвенела чистейшая сталь. — ЧТО ТЫ ВИДИШЬ В СВОЕЙ СОБСТВЕННОЙ КУЗНЕ⁈

Брандт тут же сник, поумерил пыл — раздражение ушло, уступив место судорожной работе мысли — мужик начал оглядывать цех, бегая глазами по замершим работникам, ища ответ на лицах.

— Я вижу… кузнецов, — выдавил ржавый, отчитываясь как школьник у доски, не выучивший урок. — Которые… которые не работают, а слушают. Кузнецов, которые впервые видят самого барона и штаны намочили от страха.

— Брандт… Брандт… Брандт… — протянул барон с горькой укоризной, вновь поворачиваясь всем телом к мужикам. Те глазели на представление с жадностью: не каждый день увидишь, как хозяин отчитывает цепного пса.

Ржавый гигант сглотнул — левый глаз нервно дёрнулся, и оружейник опустил взгляд в пол.

— А я вижу совсем другое, — тихо произнёс Ульрих фон Штейн. — Вижу горящие глаза. Слышишь, Брандт? Горящие глаза кузнецов. Не страх, а азарт.

Барон невольно улыбнулся, глядя на лица людей.

— Ты всё ныл и ныл мне, что нет достойных мастеров! Что все — шваль да бездарности, руки из задницы. Что не хотят работать, не хотят трудиться, всё только из-под палки да кнута… И что теперь?

Мужчина резко повернулся и посмотрел на оружейника в упор.

— Выходит, всё-таки получилось у тебя объединить мастеров, а? Получилось зажечь их? А, Брандт, старый друг? Или ты слепой и не видишь того, что творится у тебя под носом?

Гигант нахмурился ещё сильнее, лицо потемнело — Брандт осторожно поднял глаза и ещё раз осмотрел мужиков, наткнувшись на стену ненависти.

— Ага! Как же! Прям-таки он это всё провернул! — вдруг вырвалось у кого-то в глубине цеха. — Да с ним слово боишься сказать, не то что «объединиться»!

Вгляделся в чад кузни и увидел Томаса-Бульдога — мужик отошёл от наковальни, вытирая руки тряпкой, и смотрел прямо на барона, во взгляде не было покорности.

— Пацан это всё! — поддержал его другой голос. — Он нас тут сплотил! Он!

Лысый кузнец выпрямился во весь рост, глядя на правителя провинции с вызовом отчаяния.

— О как… — тихо выдохнул барон. — Опять этот пацан…

Фон Штейн посмотрел на меня, потом перевёл тяжёлый взгляд на ржавого гиганта, который казался побитой собакой.

— И Огненный Практик… и народный бригадир… — седовласый правитель неопределённо помотал головой, реагируя на какие-то свои мысли, а затем взгляд снова сфокусировался на мне. — Правда это, парень? Ты здесь что… устроил перемены? Новый порядок завёл?

Слишком много внимания, слишком много света. «Не к добру всё это, не к добру…» — панически забилась мысль. Я ведь вроде и не хотел, как-то само всё получилось… А что дальше? Плаха? Или золотая клетка?

— Я… — голос дрогнул, но заставил себя продолжать твердо. — … просто делал то, что посчитал нужным, чтобы работа была сделана.

— Хм-м… — барон прогудел, как остывающий паровоз — ноздри раздулись, седые брови сошлись на переносице. Мужчина медленно закивал каким-то своим выводам. — Мальчик, что смог объединить стаю старых, битых жизнью волков-одиночек… Что умеет вливать Ци в сталь, как древний мастер…

Говорил, глядя перед собой, размышляя вслух, а затем медленно повернулся ко мне и сделал ещё несколько тяжёлых шагов. Встал совсем близко, так что тень накрыла целиком. Ульф невольно отшатнулся, прячась за моей спиной.

Барон стоял напротив, внимательно вглядываясь в моё лицо.

— Кто же ты такой? Дитя Верескового Оплота… — глаза сощурились. — Кто ты такой, Кай?

Он чуть склонился ко мне — весь мир исчез: жар, Брандт, кузнецы. Остались только он и я. Огромный нос с порами, стальной взгляд, в котором отражались прожитые года и груз власти, который мужик тащил на плечах.

Я сглотнул. Даже когда стоял на приёме у губернатора, получая медаль «За отвагу на пожаре», не испытывал и десятой доли такого давления — это не просто власть, а Сила. Было очевидно: старик сильнее всех в зале — физически и абсолютно.

— Я… — внутри всё дрожало, Ци совсем не осталось, слабость поглощала, ноги подкашивались. Соображал крайне плохо, всё плыло в тумане. — Я сын Арвальда — охотника, достигшего девятой ступени Закалки Тела… Я — подмастерье мастера Гуннара, кузнеца в третьем поколении из осаждённого Оплота… Я — практик Огненной Ци…

«Я чёртов попаданец из другого мира!» — хотел было добавить, но кое-как сдержался, прикусив язык.

Смотрел на старика снизу вверх, не отводя глаз, стараясь выдержать взгляд, что буравил внутренности и сверлил черепную коробку.

Барон выпрямился, медленно кивая — не столько ответу, сколько собственным мыслям.

— Сын Арвальда… — протянул, словно пробуя имя на языке, ощущая вкус. — И подмастерье мастера Гуннара…

Мужчина нахмурился и, не меняя позы, повернулся к Брандту.

— Кажется, этот мастер Гуннар сейчас в нашей кузне? Служит Чёрному Замку?

Гигант оживился, но увидел, как желваки заходили ходуном.

— Да, Ульрих, — поспешно ответил оружейник. — Он тоже здесь. Прибыл с партией беженцев неделю назад. Работает в дневной смене.

— И? — коротко спросил барон.

Глаза Брандта вновь забегали, мужик запыхтел, пытаясь сохранить учтивость, но вопросы барона снова и снова ставили оружейника в тупик.

— Никак не проявил себя — обычный уровень. Средний по стаду.

Фон Штейн искривился на секунду, а затем кивнул, принимая ответ. Резко повернулся к мужикам-кузнецам, которые затихли, как мыши в присутсвии льва.

— ГУННАР! СЫН ТОРВАЛЬДА! ТАК⁈ — крикнул барон так громко, что звук, усиленный акустикой пещеры, отразился от стен и вернулся назад эхом.

Некоторое время висела тишина. Ульрих бегал глазами от одного лица к другому, ища того, кто откликнется на зов.

— Да. Сын Торвальда, — наконец послышался хриплый, но твёрдый голос.

— Тот самый Торвальд-Железная Рука⁈ — вновь крикнул барон, в голосе прозвучала смесь недоверия и надежды.

Из-за одного из дальних горнов вышел старик Гуннар — шёл неуверенно, шаркающей походкой, словно шёл на плаху, но голову держал высоко и смотрел точно в глаза правителю. Старик прошёл чуть вперёд, в круг света, и остановился — теперь его хорошо видно всем.

— Тот самый, — ответил он.

— Легендарный мастер… — произнёс барон с глубоким уважением, понизив голос. — Один из лучших кузнецов Предела, чьи клинки до сих пор служат моим гвардейцам.

Видел, как изменилось лицо Гуннара — застарелая боль тенью прокатилась по его чертам — боль человека, который всю жизнь жил в тени великого отца.

— Да, — тем не менее твёрдо ответил старик и замолчал, с достоинством выдерживая взгляд хозяина этих земель.

— И это твой мальчик? — Ульрих фон Штейн указал на меня коротким поворотом головы.

— Мой подмастерье, да, — Гуннар кивнул. — И он превзошёл меня.

Барон двинулся вперёд, навстречу мастеру Гуннару — шаги отдавались под сводами цеха, а тяжёлый плащ волочился следом, накрывая чёрный камень.

Фон Штейн остановился напротив мастера почти вплотную, и некоторое время просто стоял, молча изучая старика. Лица барона не видел, но видел Гуннара — тот смотрел на правителя немного снизу вверх, и в глазах смешался старый гнев на барона за разорённый Оплот, и страх перед властью, и отвага принять любую судьбу.

— Ты хорошо его воспитал, — произнёс барон тихо, но веско. — Пусть ты и не… — замолчал на секунду, подбирая слова. — Пусть не смог стать лучше великого предка… но ты открыл мальчишку — дал ему дорогу.

Фон Штейн кивнул, подтверждая свои слова.

Мастер Гуннар судорожно вздохнул и опустил голову, словно слова были тяжёлым грузом.