Бык приподнял инструмент повыше, примериваясь — что-то тихо сказал кузнецу, а затем с чудовищной резкостью опустил руку.

Прозвучал сперва свист, затем щелчок.

Звук удара был тошнотворным и мокрым — видимо, кожа лопнула. Кузнец зашипел, глаза полезли из орбит, пот ручьём хлынул по лицу, тело дёрнулось.

Ещё удар — бригадир не жалел мужика, вкладывал в замах весь вес корпуса.

«Вот же сука, — подумал я, чувствуя, как во рту появляется привкус гнева. — Хорош бригадир, ничего не скажешь».

Мысленно вписал имя Быка в список должников, сразу после Брандта. «Ты тоже попробуешь огненную плеть на своей шкуре, мерзавец». Внезапно вспомнился Йост — ночной бригадир. Неужели и он… тоже так? Неужели эта система ломает всех?

Свист… Удар!

Третий. Четвёртый.

Бульдог хрипел, хватая ртом воздух, пытаясь справиться с болью, которая будто разрывала того надвое. При каждом ударе по цеху прокатывалась волна тихих вдохов — мужики чувствовали каждый удар на своей шкуре.

— Твари… — долетел до меня чей-то шёпот.

— Поплатитесь ещё за это… кровью умоетесь…

Мастера говорили тихо, боясь поднять голову, но ненависть в воздухе можно было резать ножом.

Пятый удар. Бык, кажется, вложил в него не только силу, но и душу — заметил, как на мгновение губы бригадира дрогнули в подобии улыбки. Чёртов садист.

Кузнец изогнулся дугой и без сил осел на каменный пол. Йорг отступил вглубь, равнодушно сматывая плеть, ожидая следующую жертву, а «Бульдог», просидев несколько секунд, начал подниматься — рука, дрожа, упёрлась в пол. Мужик с трудом выпрямился и, пошатываясь, побрёл к горну в полной тишине, нарушаемой лишь рёвом огня и дыханием мехов.

Тут же зашуршали инструменты — мужики в панике начали переделывать работу, надеясь успеть до того, как очередь дойдёт до них.

Понял, что ждать очереди в этом театре ужасов бессмысленно — только время потеряю и нервы сожгу. Лучше начать делать второй топор, пока руки помнят. Хотя, признаться честно, «творческий дух» в такой атмосфере немного угас.

Подошёл к Ульфу — детина дрожал, как осиновый лист на ветру — огромные плечи вздрагивали.

— Ульф, Ульф, слушай меня… — придвинулся к нему вплотную, говоря быстрым шёпотом. — Тебе ничего не грозит. Слышишь? Если что пойдёт не так — отвечать буду я. Успокойся, ладно?

Но здоровяк не реагировал — дрожал не от страха наказания — его пугало само место, концентрация боли и злобы, исходившая от «плохих людей». Парень чувствовал её, как зверь чует грозу.

— Ульф! — схватил молотобойца за плечи, сжимая пальцы, чтобы привести в чувство. — Погляди на меня!

Тот медленно перевёл на меня взгляд — глаза его были пустыми и чёрными.

— У нас с тобой хорошая работа. Я знаю, что тебе не нравится это место, но мы скоро выберемся отсюда. Слышишь? Мы обязательно выберемся, и тебе не придётся больше видеть всё это. Ты веришь мне⁈

Невольно повысил голос. Инстинктивно оглянулся — кузнец за соседним горном скосил на нас испуганный взгляд, но тут же отвернулся. Снова сосредоточился на Ульфе.

— Выберемся… Кай и Ульф уйдут… Кай и Ульф уйдут… — затараторил паренёк, цепляясь за мои слова как за спасательную шлюпку.

— Да. Уйдут. И ещё, Ульф… — глядел на детину, глаза его лихорадочно бегали. — Ульф, послушай. Эти люди получат по заслугам — это я тебе обещаю. Плохие люди будут наказаны, а хорошие… хорошие будут вознаграждены.

Говорил, убеждая скорее себя, чем его, но верил в это. Яростно хотел верить — всю жизнь, в обоих мирах, жил с этими ориентирами, и не собирался отступать от них только потому, что попал в ад. Справедливость должна быть, а если её нет, я её выкую.

Ульф задышал глубже, судорожно всхлипывая — взгляд начал фокусироваться на моём лице, но в нём было что-то странное.

— Плохие… плохие… — глаза молотобойца наполнились слезами. — Брик…

— Что, Ульф? — я замер. Имя нашего друга прозвучало как гром среди ясного неба. — Что Брик?

— Брик… — слова застряли у здоровяка в горле.

Я смотрел на него безумным взглядом, пытаясь добиться ответа, чувствуя, как по спине ползёт холодок, не имеющий отношения к сквознякам вентиляционной шахты

— Что — Брик, Ульф⁈ — встряхнул его за плечи.

— Брик плачет, Кай… — прошептал Ульф, глядя куда-то в темноту цеха. — Брик плачет.

Ледяные мурашки пробежали по коже. Что за чертовщину несёт этот детина⁈ Брик плачет? Мёртвый мальчик, оставшийся в запустелой деревне, в вырытой нами могиле?

Молча смотрел на своего молотобойца, и вдруг образ Брика всплыл перед глазами так ярко, будто тот стоял рядом. Маленький, смешливый паренёк, который хотел помочь и подзаработать себе на жизнь, мечтал стать охотником, а потом кузнецом… И который стал жертвой ужасного мира, решений барона, алхимии, падальщиков. Ком подступил к горлу, горький и колючий.

Отпустил плечи Ульфа и резко отвернулся, глядя в багровую дымку цеха. Что за странный диалог? Что вообще происходит, чёрт возьми? Я схожу с ума? Или Ульф видит то, чего не вижу я?

Тем временем с противоположного конца цеха, разрывая мои мысли, донёсся очередной вопль Брандта:

— Ты что мне подсовываешь, крыса⁈ Это лезвие⁈ Этим только масло мазать! Закалка пятнами пошла! Ты грел его или целовал⁈ ПЕРЕДЕЛАТЬ! ПЯТЬ ПЛЕТЕЙ!

Звук ударов снова заставил вздрогнуть весь цех.

Заставил себя дышать глубоко и размеренно. Вдох — жар, выдох — покой. Нужно вернуться в реальность прямо сейчас и перестать думать о плачущих призраках. Есть только одна задача: сделать второй топор идеальным — вот что сейчас единственно важно.

Вновь посмотрел на молотобойца — из его носа текли сопли, по щекам катились слёзы. Парень плакал, беззвучно и горько — моё сердце сжалось.

— Ульф, — посмотрел на него мягче, стараясь голосом разогнать страхи. — Знаешь, что мы сейчас будем делать, старина?

Детина быстро и часто дышал, глядя мокрыми глазами.

— Мы будем делать… — начал тот сипло.

Я ждал и думал, что парень снова скажет про «формочки для пирожков» или что-то такое же наивное и детское.

— Мы будем делать топор… — молобоец запнулся, нижняя губа задрожала, но взгляд… Впервые увидел в обычно кротком взгляде что-то похожее на взрослую ярость. — Чтобы… чтобы наказать плохих людей.

Мой взгляд невольно опустился — даже старина Ульф начал сходить с ума от этого беспредела — детская душа черствела, покрывалась бронёй злобы. Мне очень не хотелось, чтобы паренёк озлобился — злоба сжигает изнутри, делает человека слабым и неосторожным.

Вновь подошёл к нему вплотную — нужно дать ход голосу разума, а не эмоций.

— Нет, Ульф, — шмыгнул носом. — Мы будем делать топор не для мести — мы будем делать его… просто чтобы сделать лучший топор. Мы будем делать его, потому что мы это любим — будем делать оружие всё лучше и лучше. Чтобы никто не посмел сказать, что мы делаем плохо — чтобы мы сами решали, что хорошо, а что плохо.

Сделал паузу, вкладывая в следующие слова всю убеждённость.

— Вот только мы с тобой, Ульф, никогда не будем наказывать людей плетью — мы будем учить и защищать. Будем нести добро, старина. Понял⁈

Говорил это, потому что отчаянно хотелось в это верить, но какая-то циничная часть внутри уже шептала, что в таком мире это невозможно. Добро здесь — это слабость.

Но тут перед глазами вспышками пронеслись лица: рыжий, улыбающийся Свен; Брик, который отдал жизнь; Гретта, Киан, Арн — все те, в ком видел свет. Человечность и добро здесь всё-таки есть и пока они будут, буду за них драться.

Вдохнул Огненную Ци так глубоко, как только мог — энергия обожгла сердце, свернулась горячим узлом в животе — резерв полон до краёв.

И тут увидел цифры:

[Закалка Тела: 95%]

Я нёсся к четвёртой ступени со скоростью огненной кометы. Мне нужна сила, чтобы стоять за себя. Добро должно быть с огненными кулаками или с огненной балкой, падающей на голову врага.

Мысль показалась такой нелепой посреди ада, что не выдержал — начал смеяться. Сначала тихо, потом всё громче, захлёбываясь хохотом от напряжения и безумия происходящего.