Снова начало темнеть — уже готовился к очередной ночи на свежем воздухе, когда впереди, на вершине следующего холма, показался силуэт деревянного частокола, что был выстроен вокруг какого-то укрепления — это постоялый двор, о котором несколько раз говорили в колонне, — «Волчье Перепутье».

Судя по рассказам — не просто таверна, а маленькая крепость, построенная на перекрёстке двух дорог. Единственное безопасное место вокруг. Говорили, что хозяин двора — старый наёмник по кличке Седой Лис — держит его в ежовых рукавицах. Внутри стен — большая конюшня, общая зала для сна, где можно укрыться от непогоды и, самое главное — очаг и котёл с горячей похлёбкой. Для измотанных, замёрзших и голодных людей — настоящий рай.

«Перепутьем» постоялый двор назывался не просто так — отсюда расходились две дороги: одна колея шла дальше к Чёрному Замку, где за большим холмом, как говорили, должна начаться каменистая равнина, а другая — заросшая травой тропа — уходила на юг, к руинам Старого Аркаима. Давным-давно, ещё до времён Альдории (так называлось наше королевство), этот город был истинной столицей не просто Каменного Предела, а могущественной провинции, которую время и войны раздробили на части. Теперь там лишь руины, кишащие духами, живыми мертвецами и редкими духовными зверями.

Наша колонна медленно подтягивалась к стенам частокола, а затем всадники дали команду: «парковать» телеги у обочины, освобождая колею. Конечно же, из этого ничего не вышло — много телег и слишком грязной и вязкой была дорога для таких манёвров.

Промучившись около часа, толкая и таща неповоротливые повозки, люди, плюясь и злясь, начали бунтовать:

— Да как же ж мы их с дороги-то уберём⁈ — тяжело дыша и обливаясь потом, кричал седобородый мужичок в кожаной накидке с потёртым меховым воротом. — Вы гляньте какая дорога! А по бокам сплошь кусты, сухая крапива да кочки! Дайте людям отдохнуть! Весь день ведь идём!

Всадник, выслушав претензии, развернул коня и метнулся вперёд, к капитану. Я отошёл чуть в сторону от колеи и вгляделся вдаль — Родерик спешил и, ведя уставшую лошадь под уздцы, подходил к воротам постоялого двора, которые со скрипом отворялись. Солдат подъехал к нему, мужчины о чём-то коротко переговорили, а затем гонец вернулся и, проезжая вдоль колонны, отдал новый приказ:

— Отставить! Оставляйте телеги здесь, на дороге! Они будут под охраной! А всем людям велено идти на постоялый двор!

Новость вызвала душевный подъём среди измотанных беженцев. Предстоящая ночь в тепле, у огня, с миской горячей похлёбки казалась спасением.

Люди тут же принялись забирать из телег самое ценное. Все переживали, что оставленная охрана может чего и недоглядеть, или кто-то из своих же не устоит перед соблазном, поэтому из повозок доставали узелки с монетами, фамильные украшения, отцовские ножи. Матери кутали детей в тёплые вещи, брали остатки еды — вдруг пригодится. А затем, чавкая по грязи, молчаливая толпа потянулась вдоль брошенных телег в сторону частокола.

Ульф смотрел на меня, ожидая команды. Я осмотрел наши вещи — брать что-то с собой? Разве что деньги, на всякий случай, а остальное, хорошо укрытое и сложенное, пусть лежит здесь. Взял мешочек с медяками и кивнул парню. Молотобоец, несмотря на то, что шёл почти весь день, выглядел бодрым и даже азартным — это радовало. Может быть, правильно сделал, что взял того с собой. «Верный, пусть и странный человек мне пригодится, а я — ему». Выходит, у нас и вправду образовалось что-то вроде семьи.

Ульф шёл чуть ли не вприпрыжку и при каждом удобном случае с детским восторгом наступал в глубокую лужу, разбрызгивая вокруг чёрную жижу. Словил несколько косых взглядов в его сторону, которые тут же переметнулись на меня.

— Кузнец-то молодой всё с «тугодумом» шастает, — послышались недобрые смешки.

Люди остаются людьми. Даже в такой ситуации найдут момент, чтобы позлорадствовать — это немного задело, но решил проигнорировать. Сейчас нужно думать совсем о другом.

Мы прошли между створками ворот — тьма почти полностью накрыла место. Внутри в железных держателях на стенах и столбах горели смоляные факелы, выхватывая из мрака утрамбованный до состояния камня внутренний двор, что был окружён двухэтажными постройками из просмолённого дерева. С одной стороны — массивная конюшня, с другой — таверна, из окон которой лился жёлтый свет. Двор большой, но явно не настолько, чтобы вместить все телеги — теперь понял, почему Грифоны велели оставить их снаружи.

Всадники вели уставших, но гордых лошадей в конюшню. Наши погонщики, под охраной нескольких солдат, остались позади, распрягая измождённых до предела кобыл и мулов, что уже полтора дня тянули груз.

— Проходим, проходим! Не задерживаемся! — раздавался нетерпеливый голос одного из солдат — мужик с рыжими усами держал в руке чадящий факел, освещая путь. — Слушай сюда, народ!

Воин остановил поток людей и громко начал инструктаж:

— Справа, в большом сарае, — ткнул факелом в сторону длинного строения, — общие кровати для сна — места хватит всем. Сваливаете узлы там и располагаетесь. Женщины и дети — на второй ярус, мужики — на первом. Без разговоров!

Обвёл толпу тяжёлым взглядом.

— В главном здании, в таверне, — кивнул на строение, откуда лился свет, — выдают еду: миска похлёбки и кусок хлеба на каждого. Платить не надо — барон угощает. Но учтите: кто поел — сразу на выход, нечего там просиживать! Дайте поесть другим!

— И последнее! — голос стал ещё жёстче. — Никаких драк, никакого воровства, никаких пьяных воплей. Поймаем — будете ночевать на улице, привязанными к столбу. Здесь армейский порядок. Утром по первому сигналу всем быть на ногах. Вопросы есть? Вопросов нет.

Люди вглядывались в тёмные строения.

— Туда он сказал⁈ — спрашивал глуховатый старикашка уставшего от дороги сына. Мужчина был бледен и, казалось, чем-то болен — то ли простыл в пути, то ли ещё не до конца отошёл от «вечного сна».

— Туда-туда, отец. Вон там — жрать, а там — спать, — устало отвечал он, лишь бы дед отстал.

— Там ЖРАТЬ⁈ — переспросил старик, лицо оживилось.

— ТАМ! — взорвался сынок.

— Ага-ага, — довольно закивал старичок.

— Мам, есть хочу… — слышались со всех сторон детские голоса.

— Сейчас хорошо покушаем, мой хороший. И спать будем тепло и крепко, — вела совсем маленьких деток под руку черноволосая женщина. Под глазами тёмные круги, но мать из последних сил улыбалась детям.

Народ начал стягиваться к сараю-казарме, чтобы занять места.

— Кай, — окликнул меня Ульф. Мы стояли у самых ворот, глядя на суету.

— Что, Ульф? — спросил, посмотрев на детину снизу вверх.

Тот широко и счастливо улыбался.

— Брик сейчас с нами — я его видел, — прошептал молотобоец. — Он сказал, что будет с нами всегда. Ему папка разрешил!

Ульф сказал это с такой верой, будто то было чистой правдой, а я застыл на месте, не зная, что ответить. Просто молчал, обескураженный заявлением, а затем брякнул первое, что пришло в голову:

— Это… это хорошо, Ульф. Это… — запнулся, а затем почувствовал, как на душе становится очень тепло. — … рад, что он с нами, старина. Брик будет за нами приглядывать.

Подошёл к здоровяку и тихо прошептал:

— Может быть, даже… будем находить оставленные им для нас вкусности… как думаешь? Возможно такое? — заговорщически подмигнул детине.

Ульф раскраснелся от возбуждения.

— Брик! Брик он может, Кай! Он точно может!

Я улыбнулся. Мы пошли в казарму — огромный сарай, в котором пахло сеном, потом и сыростью. Выбрали две пустые койки в дальнем углу.

Вечером, в гудящей от сотен голосов корчме, поели — большой очаг в центре зала, длинные столы и лавки, тусклый свет от десятков масляных ламп. Нам выдали по миске горячей чечевичной похлёбки и по большому куску хлеба. Ели в тишине.

А ночью, когда Ульф, уставший и довольный, спал, тихо посапывая, я аккуратно, стараясь не скрипнуть досками, подобрался к лежанке паренька и положил у его лица маленький кусочек вяленого яблока, который выменял у одного старика на пару гвоздей.