— Это не кличка, это насмешка, — отрезал Шилов. — Он обидится.

— Кто, гусь?

— Чистяков. Гусь-то уже на всех обиделся.

— Барбос, — подал голос Клюев.

Шилов посмотрел на него так, что Клюев отвернулся.

— Ладно, не Барбос.

— Должно же быть, — пробормотал Шилов в портянку. — Должно же быть что-то…

Впервые на моей памяти он говорил это без уверенности.

Ремез сел на ящик у печки и книжечку не достал.

Это само по себе было плохим знаком. Блиндаж набился под завязку, от входа и до нар, и все смотрели на его нагрудный карман.

— Приказ. Сегодня ночью снимаемся. Участок сдаём сменщикам. Марш пешим порядком на юг. Куда — не сказано. Надолго ли — тоже не сказано. Всё, что ездит, едет. Что не ездит, остаётся. Вопросы?

Вопросов не было. Было молчание людей, которые три месяца строили тут город с трамваем, а теперь их из этого города выселяют.

— Мы ж приехали, — растерянно протянул Шилов. — Федь. Ты ж сам говорил.

— Говорил. Приехали. Теперь пересадка.

Вожатый у входа поднял голову, посмотрел на меня и молча вышел.

Я нашёл его через полчаса в главном ходе. Он шёл вдоль досок от Избы к Бане и на каждой остановке задерживался. Трогал зарубки на карманах. Проверял ногой стыки. На Бане отвязал от проволоки гильзу со звонком, снял гвоздь на верёвочке и завернул то и другое в тряпку.

— Доски забираем, товарищ старшина?

— Гринюковские две забираем. Десять сменщикам. Пусть катаются.

— Не умеют они. — Вожатый вздохнул. — Поломают. На первом же стыке колесо заклинят, а потом скажут, что доски кривые.

— Научатся.

— Это вряд ли. Тут же маршрут. Его не на досках проложили, его тут… — Он поискал слово и не нашёл. — Ну, вы понимаете.

Посмотрел вдоль хода, туда, где две светлые полосы уходили в темноту, и, совсем как на кольцевой, только вполголоса, объявил:

— Депо закрывается.

— Не закрывается, — поправил я. — Переезжает.

— Это вы, товарищ старшина, трамвайного депо не видели. — Он сунул тряпку со звонком за пазуху. — Депо не переезжает. Его закрывают. А потом в другом месте открывают новое, и там уже всё по-другому.

Спорить с ним про депо я не стал.

Гринюк к этому времени уже переставил станок обратно на сани. Колёса, на которых тот ездил с весны, он снял ещё днём. Полозья натёр стеарином от трофейных свечей, чтоб не пели на морозе, проверил упор под хобот. Деревянная лошадка вернулась на передок. Машка стояла в оглоблях и косилась на эту возню с выражением лошади, которую опять куда-то тащат и, как всегда, не спрашивают.

Установку грузили на вторые сани. Кошелев топтался рядом минут десять, потом не выдержал:

— Довнар, она же закреплена за участком. Приказом. Я вам сам это говорил.

— Говорили, товарищ старший лейтенант. Я дословно запомнил.

— А участок сдаём.

— Сдаём. Только вот вопрос: участок — это что? Доски? Или те, кто по ним ездит?

Кошелев снял очки, протёр и надел обратно. Мы все уже знали, что это у него означает «есть».

— Участок там, где вы, — решил он. — Так и напишу. Пусть политотдел разбирается.

Гуся несли последним. Шилов тащил корзину на руках и прижимал к себе, как прижимают чемодан на вокзале, когда кругом одни жулики.

Шли ночью, без огней.

Дорога была одна, и по ней двигалось всё сразу. Сначала нас обогнали грузовики со снарядами, и мы вылезли в снег по колено. Потом пошли танки. Тридцатьчетвёрки с десантом на броне, одна за другой, и из-под гусениц летела ледяная крупа прямо в лицо. Пыжов считал их вслух, сбился на сороковом и плюнул.

— Это куда ж столько?

— Туда, — буркнул Клюев. — Куда и нас.

— А нас куда?

— Узнаю — тебе первому скажу.

Я шёл рядом с санями, держался за борт и знал, куда. Знал, что через неделю этим танкистам придётся бросить почти всё и выходить пешком. Знание никуда не девалось. Я просто шёл и держался за борт.

Под утро дорога упёрлась в лес. В лесу было тесно, как на вокзале перед праздником. Пушки в чехлах, ящики штабелями, кухни, санбатовские палатки. А между всем этим стояли лошади. Сотни лошадей под попонами, с торбами на мордах, и около них люди в кубанках и папахах.

Машка подняла голову и тихонько заржала. Ей ответили со всех сторон разом.

— Сани! — заорал кто-то из-за ёлок. — Ёлки зелёные, сани с гнёздами!

Из-за ели вылез человек в папахе и бурке, с бородой, которой у него год назад не было. Обошёл сани по кругу, как обходят старую знакомую на улице, чтобы убедиться. Потрогал брус, гнёзда, упор. У лошадки на передке остановился.

Потом поднял глаза.

— Довнар!

— Гончар! Это что у тебя, маскировка?

— Это зима. — Гончар сгрёб меня вместе с шинелью и подержал, как мешок. — Бриться нечем, воду коням берегу. Живой, чёрт! А мне говорили, ты уже генерал.

— Кто говорил?

— Да все. Телефонистки наши. Про тебя такое рассказывают — уши вянут. Что ты немцев на конечной остановке в плен берёшь. Взводами.

— Одного. Из ямы.

— Не порть, — замахал он руками. — У нас взводами. И не спорь, у нас лучше рассказывают.

Тут он заметил край повязки у меня на рукаве. Белая, с гусём, по дневному правилу вывернутая наизнанку, но край всё равно торчал.

— А это что у тебя за орлы?

— Гуси.

Гончар завертел головой и увидел корзину у Шилова. Гусь высунулся, вытянул шею и прошипел ему что-то короткое и неприветливое, как часовой без пароля.

— Тот самый, что ли?

— Тот самый.

— Видал, видал! — Гончар захохотал, и в бороде у него что-то затряслось. — Слушай, Довнар. Ты ж мне тогда сани не уступил, помнишь? Так мы потом себе такие же сделали. По кузнецу твоему.

— По Гринюку.

— Ну, по Гринюку. Так вот, тачанок у нас больше нет. Ни одной на всю дивизию. Все на санях. — Он подбоченился. — Так что первыми начали всё-таки мы.

— Ладно, — уступил я. — Вопрос снят.

Он кивнул, будто год этого ждал, и посмотрел на своих лошадей.

— Велели коней кормить досыта. И овса по два мешка на седло. Двадцать лет при конях, Довнар. Когда по два мешка дают, значит, далеко. А куда — молчат.

— Нам тоже молчат.

— Ну, значит, где-то рядом будем. — Он хлопнул меня по плечу. — Свидимся.

И ушёл к своим, оглянувшись на сани ещё раз.

Где-то рядом. Я смотрел ему в спину и прикидывал. Им переправляться послезавтра. Потом идти далеко — тут он угадал. А дальше — как в той книжке, без фамилий.

Шилов стоял рядом с корзиной и тоже смотрел Гончару вслед.

— Хороший мужик, — заключил он. — Только зарос. Раньше не было.

— Раньше не было, — согласился я.

За редким ивняком лежала река. Узкая, белая, вся в снегу.

Никто не объявлял, что эта ночь — перед делом. Но вечером привезли белые халаты, к ночи водку, а на исходные вывели к самому берегу. Ракеты на том берегу висели не по семь минут, как у нас на Прыще, а по пять. Новое расписание. Калужский уже сидел с листом и записывал.

Спать я не стал. Пошёл по роте.

Фомичёв спал у станка, накрывшись халатом. Спал аккуратно, как спят парикмахеры: не ворочаясь, будто боялся помять причёску, которой под шапкой не было. Рахим рядом не спал. Сидел, положив ладонь на кожух, и, когда я подошёл, поднял голову.

— Булькает, — доложил он шёпотом.

Глицерин. Вятка, когда его увозили на волокуше, велел весной слить. Весной слили. В октябре залили снова.

Вожатый спал сидя и прижимал к груди тряпку со звонком. Зельцер привалился к Калужскому, Калужский к Зельцеру, и вдвоём они держались, как два бревна в накате. Илья Федин уснул прямо в очках.

Клюев лежал на спине и смотрел в небо, где как раз висела немецкая ракета.

— Товарищ старшина, — позвал он, не поворачивая головы. — Завтра?

— Завтра.

— Ну и хорошо. А то ждать хуже.

Пыжов спал в обнимку с дощечкой. При свете ракеты я разобрал на ней свежую запись: «Танков 40 и ещё. Кони. Гончар с бородой».