— Звонок? — Вожатый уже держал гвоздь у гильзы.

— Звонок.

Тележка ушла на Баню. Мин на Избу так и не прилетело. Ни вечером, ни ночью. Ракеты висели свои семь минут, гасли, загорались снова, но в этом немецком метрономе впервые за месяц слышалось что-то неуверенное. Будто человек, который считает про себя, сбился и начал заново.

— Пулемётчик Федя?

Голос у «Сирени» сегодня был весёлый. Со вчерашнего вечера весёлые голоса были у всех, даже у Степаныча.

— У аппарата.

— Вас «Берёза-первый». И, пулемётчик Федя… С праздником вас.

— И вас, «Сирень». Вы там тоже не скучайте.

— Мы не скучаем, — она хихикнула. — Нам ваш рыжий снится. Конечная, говорит, конечная… Соединяю.

Щелчок, шорох. Потом знакомый сухой голос, из тех, что всегда звучат так, будто в руке у владельца наставление с закладками:

— Довнар? Векшин.

— Здравия желаю, товарищ капитан. Как штаб полка? Карманов не прорыли ещё?

— Не прорыли. Я дважды шагнул в стенку на звонок, весь отдел смеялся. — Векшин помолчал. — Читаю ваши бумаги. Как обещал. Майор меня вчера спросил, что такое «принадлежность подвижная». Я ответил — собака. Не поверил.

— А вы бы ему про благодарность в приказе.

— Сказал. Он ушёл молча. Думаю, пошёл проверять. — Пауза. — Подписали на Калужского ефрейтора. Передайте: поздно, но с уважением.

— Передам. Он обрадуется. Виду не подаст, но обрадуется.

На линии затрещало. Векшин молчал так долго, что я решил, будто нас разъединили.

— Довнар. Лопаты у вас… летние которые. Сколько осталось?

— Шестьдесят четыре. Остальные в порядке взаимодействия, товарищ капитан. По всей дивизии разошлись.

— Возьмите ещё. Халаты белые на всех. Ленты набить все, с резервом. Глицерин. И людей посчитайте.

— Это к чему, товарищ капитан?

— К зиме, старшина. — Он сделал паузу, и в паузе я услышал всё, что он хотел бы сказать и не мог. — Больше по линии не могу. Сами понимаете.

— Понимаю.

Щелчок.

Я положил трубку. «Сирень» на линии, конечно, всё слышала. Она слышала всё и всегда. Но, судя по тишине в трубке, решила, что это не для девочек с дивизионного.

К зиме, значит.

Про «Марс» я помнил немного, и всё не то, что пригодилось бы. Что такая операция была. Что её лет пятьдесят старались не вспоминать. Что американец написал про неё толстую книжку, а у нас потом в каждой форумной ветке про Ржев до хрипоты спорили, сколько там легло и кто виноват. Название реки помнил. Вазуза. Помнил, что кавалерию туда загнали и выходили потом пешком. Деталей, дат по дням, деревень — ничего. Тогда, на диване, это всё казалось очень далёким.

А теперь до этой Вазузы было километров двадцать, и сидел я не на диване, а на снарядном ящике.

Достал компас. Стрелка дёрнулась и встала на север. Север — Ржев.

Ну ладно. Лопаты так лопаты. В лопатах я хотя бы разбираюсь.

— Опять ты?

Старшина боепитания полка сидел в складской землянке на ящике с гранатами, как на троне, и смотрел на меня, как на родственника, который нагрянул без звонка и с чемоданом.

— Опять я. Мне бы лопат штук сорок. И халаты белые на роту. И ленты. И глицерина бидон.

— Лопат, — повторил он с таким видом, будто я попросил у него паровоз. — Ты у меня летом полторы сотни лопат выгреб. Я тебя тогда ещё спросил, на кой тебе лопаты, если наступаем. Помнишь?

— Помню. А я тебе что ответил?

— Что на новом месте первым делом копают.

— Ну и?

Старшина посопел.

— Ну и копали, — нехотя признал он. — Всё лето копали. И осень. Ладно, твоя взяла.

— Значит, на зиму тоже накопаем.

Он ещё с минуту бормотал что-то про умников и про то, что лопаты не рожают, потом слез с трона и полез в угол. Под брезентом лежали новые лопаты, не обмятые, черенки ещё без пота.

— Тридцать. Больше нет, хоть режь меня. Халаты к вечеру подвезут. Распишись. И передай своему Пилипчуку, чтоб на этот раз вернул.

— Срок возврата — Берлин.

— Это я уже слышал. — Он махнул рукой. — Только я в Берлин за ними не поеду. Пусть он сам везёт.

Пилипчук принял лопаты с таким лицом, будто ему внуков привезли. Пересчитал. Пересчитал ещё раз. Записал. Потом снял очки, которые надевал только на ведомости, и посмотрел на меня без них.

— Федя. Ты чего-то знаешь.

— Знаю, что зима будет. Говорят, каждый год бывает. Мы даже в армию об этом писали, помнишь?

— Помню. — Пилипчук очки надевать не стал. — Ладно. Не моё дело. Моё дело — тридцать лопат, номера такие-то.

Он был старшина со стажем и знал, что бывают вещи, которые лучше не записывать.

Калужского я поймал у входа в блиндаж: он шёл на НП с трубой под мышкой.

— Ефрейтор Калужский, стоять.

Он остановился. Оглянулся по сторонам, ища, кого это я.

— Тебя, тебя. Векшин звонил. Приказ на тебя подписан. Поздно, говорит, но с уважением.

Калужский постоял, переложил трубу из-под одной руки под другую.

— А он разве не был ефрейтором? — Пыжов, как обычно, возник из ниоткуда.

— Меня полгода все так звали, — признался Калужский. — Я не спорил. Неудобно было начальство поправлять.

— Значит, теперь проставляться, — оживился Шилов.

— Чем?

— Ну, это уже не ко мне, — Шилов развёл руками. — Я только намекаю. Должно быть.

Калужский ушёл на НП, а я заметил, как на ходу он трогает пустую петлицу. Проверяет, не появилось ли там уже что-нибудь само.

Чистяков стоял на пороге свежевыбритый, с тетрадью в клеёнке под мышкой и с бумагой в руке. Мы с ним виделись три дня назад, и вид у него был такой же: ветеринар, который пришёл к слону и знает, что слон будет брыкаться.

— Разъяснение, — объявил он. — По собаке.

Абонент сидела у будки и смотрела на бумагу так же вежливо и равнодушно, как в прошлый раз на свёрток с бирками.

— «Собака связи, приписная. Учитывается при подразделении. Бирка выдаётся…» — Чистяков запнулся, перечитал. — «…принадлежности. В лице сумки».

— В лице сумки, — с уважением повторил Калужский. Он стоял рядом с описью наготове и, кажется, впервые в жизни видел чужую формулировку, которая была лучше его.

— Я лично согласовывал, — сухо сообщил Чистяков. — На собаку бирка — это клеймо. А клеймить благодарность в приказе нельзя. Сумки в приказе нет, ей можно.

Бирку он прикрутил к шлейке сам, проволокой, рядом с дощечкой «СВЯЗЬ. НЕ ЗАДЕРЖИВАТЬ». Абонент понюхала железку, подумала и легла обратно. Служба приняла.

— Теперь по птице.

Шилов, который мирно штопал портянку, поднял голову.

— По птице так. — Чистяков открыл тетрадь. — Домашняя птица ставится на довольствие по описи, с указанием клички. Без клички учёту не подлежит. А неучтённая птица в расположении части…

Договаривать он не стал. Просто посмотрел на Степаныча, который как раз подошёл с бачком.

Степаныч посмотрел на Чистякова. Потом на корзину. Потом на бачок у себя в руках.

— Да я его варить не буду! Ты чего! Я ему очистки с сахаром откладываю! — Он помолчал и честно добавил: — Пока не буду.

У Шилова игла застряла в портянке.

— Срок до конца квартала, — закончил Чистяков. — До тридцать первого декабря. Кличку в опись, опись заверить. Всё.

Он закрыл тетрадь. Гусь в корзине открыл один глаз, посмотрел на ветеринара и закрыл обратно. Чистяков посмотрел на гуся. Разошлись они при своих.

Когда Чистяков ушёл, Шилов ещё долго сидел с портянкой на коленях и иглой в руке.

— Тридцать восемь дней.

— Чего? — не понял Клюев.

— До тридцать первого. Тридцать восемь дней. — Шилов загнул палец. — Генерал?

— Нельзя, — откликнулся Калужский, не отрываясь от описи. — Звание. Звание птице присвоишь — это уже не ко мне, это к особисту.

— Фриц?

— Немецкое, — Зельцер поправил очки. — Политрук не пропустит. Он и так на нас косится.

— Гусь Гусевич, — предложил Пыжов.