Сердце ударило, а свет из трещины плеснул ярче.

Ты улыбаешься?

Ты смеешь смеяться надо мной?

Голубая точка в груди вспыхнула. Кольца поля стали гуще, осколки в уцелевших рамах вокруг площади зазвенели на одной тонкой ноте. Кто-то у Дворца Грифонов застонал и сел прямо на камень.

Скажи здесь и сейчас, будешь ли ты служить мне всем своим существом.

Может быть, однажды тебе снова позволят войти в семью. Когда заслужишь.

Отвечать ему не было никакого смысла. Любое слово в ответ потянуло бы за собой желание, чтобы он его услышал и как-то на него отозвался, а от такого желания свет непременно пожелтеет. Время, которое он давал мне между ударами, лучше было потратить на другое.

Под солью основную часть его тела составлял серый камень. Он нарастал пластинами одна на другую, а швы между слоями тянулись вдоль всего тела длинными ровными линиями.

[МАТЕРИЯ: КАМЕНЬ. СЛОИСТЫЙ.]

[ПРОЧНОСТЬ ПОПЕРЁК СЛОЁВ: ВЫСОКАЯ. ВДОЛЬ СЛОЁВ: НИЗКАЯ.]

Слоистый камень всегда разваливается по слоям. В стыки пластин нужно загнать клинья, а в расщеп залить воду и заморозить. Так в горах сами собой раскалываются валуны, когда за осень вода набирается в трещины, а зимой замерзает и разводит камень изнутри. Клинья можно сделать прямо из железных скоб и прутьев, которые торчали из обломков по всей площади, а воды в лопнувших трубах хватило бы на целую каменоломню.

Потом я вернулся к трещине на шлеме.

Сначала я решил, что это рана, которую он не успел залечить. Только соль на её краях не нарастала, хотя рассол сочился рядом из каждой щели. Края трещины держала открытыми тонкая вязь Ци, которую сплели по тому же правилу, что и рунный контур, хотя ни одной знакомой руны я в ней не нашёл.

«Трещина».

[ТРЕЩИНА: ДЕРЖИТСЯ ОТКРЫТОЙ ФОРМУЛОЙ СЕТИ.]

[НАЗНАЧЕНИЕ: ВЫХОД ВЗГЛЯДА УЗЛА.]

[ПОБОЧНОЕ: ОСЛАБЛЕННЫЙ УЧАСТОК. ЗАЩИТА ТРЕБУЕТСЯ ПОСТОЯННО.]

[СВЕТ: ОТРАЖЁННЫЙ. ИСТОЧНИК: СОЗНАНИЕ ЯДРА.]

Выходило, что это его глаз и одновременно самое слабое его место. Он смотрел на мир через дыру, которую сам же был вынужден держать открытой и сторожить.

Я посмотрел в отражённый свет глубже, и под ним проступило лицо.

Это была та самая девушка, которую я видел у Ядра. Она так же стояла по колено в воде у берега, которого давно нет, только глаза у неё были закрыты, а голова чуть склонилась к плечу. Тёмные волосы шевелились, хотя ветра там не было. Она спала.

От света, в котором она спала, всё время отрывались крохотные серебристые искры. Я знал их давно. Это были вита-частицы, которые остаются от чужой воли. Когда-то я собирал их в Губку Эфира и думал о них примерно так же, как о флюсе: полезная вещь, если знаешь, куда её сыпать. Они поднимались из света и таяли в воздухе над площадью. Я потянулся к одной из них Зрением и вдруг понял, что могу её задержать или повернуть, а ещё могу её слушать.

Первой до меня дошла боль. Полтора месяца она пролежала во льду под мокрыми тряпками с вытяжкой осовца, которая жгла её, как кислота жжёт открытую рану, а потом в неё вцепились чужие руки и стали молоть. Под болью тянулась долгая тоска по морю. Глубже всего в искрах сидело отвращение к камню и соли, в которые её превратили.

[ВИТА-ЧАСТИЦЫ: ИСТОЧНИК — СЛЕЗА. ВЫДЕЛЕНИЕ: ПОСТОЯННОЕ.]

[ПЛОТНОСТЬ: ДОСТАТОЧНА ДЛЯ СОБСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ.]

[СОЗНАНИЕ: СПЯЩЕЕ. ИСХОДНОЕ. ОБЪЕКТУ НЕ ПРИНАДЛЕЖИТ.]

Тогда я понял то, чего раньше не понимал. Если таких искр собирается достаточно много и достаточно плотно, у них появляется своё сознание. Такое сознание чувствует и может даже влиять на мир. Люди веками зовут это духами.

Мне вспомнился Оплот после Вечного Сна Ориана. Мы с Кианом стояли посреди мёртвой деревни среди тварей, которых только что добили, а в домах вокруг лежали дети и старики, которые так и не проснулись. Среди них был Брик, хотя тогда я этого ещё не знал. Тогда в небе вдруг пронзительно засвистел ветер, а где-то высоко-высоко запели птицы. Звук уходил всё выше и таял, пока не осталась одна тишина. Я решил тогда, что это ветер. Теперь я знал, что в ту минуту над Оплотом собралась воля тех, кто умер во сне, и тех, кто веками держал эту землю до них.

В груди у меня разгорелось что-то тёплое. Не сразу я понял, что это то же намерение, каким я вёл Ци по металлу, только теперь оно было обращено к ней. Мне захотелось с ней поговорить, и этого желания хватило.

Искры над трещиной дрогнули, и до меня дошло обрывистое:

…домой…

Голос у неё был совсем слабым и приходил сам по себе в паузах между ударами сердца исполина, а пахнул почему-то водорослями.

Хочу домой. Вернуться.

Нити исполина при этом даже не дрогнули, потому что голос шёл ко мне из света в обход его жгутов.

«Я тебя слышу», — сказал я ей про себя.

Тепло в груди стало сильнее. Наверное, это было сочувствие, хотя я давно не чувствовал его так ясно к человеку, которого почти не знал. Тогда у Ядра я видел её на берегу и видел в её глазах то самое «ещё», которое столько раз замечал в себе.

«Я хочу помочь тебе вернуться. Только и ты должна мне помочь».

Он забрал у меня всё.

Они забрали у меня всё.

«Помоги мне, и я отдам тебя океану».

Хочу освободиться.

В этих словах я почувствовал больше, чем она сказала. Море ей было нужно затем, чтобы раствориться в нём окончательно. Сеть просила меня вернуть Слезу морю, чтобы Левиафан родился снова, а ей рождаться снова не хотелось. Ей хотелось, чтобы её наконец отпустили все.

«Тогда помоги мне. Ослепи его. Ты всё ещё можешь на него влиять».

Сердце исполина ударило так, что под ногами дрогнула мостовая. Голубая точка разгорелась ярче прежнего, и я увидел, как вода внутри него рывком стянулась к узлу, а полоска Ци, державшая сопло, напряглась. Он был почти готов.

ДА ИЛИ НЕТ?

Если нет, умрёшь ты. Умрут все, кто тебе дорог.

Я сразу представил Эйру, которая в накинутой куртке стоит у ворот и смотрит на белёсый свет над обрывом. Картинка всплыла сама, и свет на краях моих рук тут же дрогнул и пожелтел. Я посмотрел, как эта картинка тянет меня за собой, и отпустил её. Свет снова побелел.

Я молчал.

Из искр над трещиной пришло едва слышное:

…попробую.

Ци шла сквозь меня и нигде не задерживалась. Земля под площадью поднималась в меня сама, стоило о ней подумать. Когда я вспомнил о паре из лопнувших труб, вода в нём отозвалась тоже, хотя ещё у чаши на её месте в моём круге зияла дыра. Мне было доступно всё, что было вокруг, и ничего из этого не нужно было брать себе.

Между слоями камня тянулись полосы металла. Я уже понял, что это его старые латы, вросшие в мясо, но только теперь посмотрел на них как следует. Железо держало камень изнутри, не давая пластинам разъехаться под собственной тяжестью.

[МЕТАЛЛ: ЖЕЛЕЗО ДОСПЕХА. ВРОС В КАМЕНЬ И СОЛЬ. ДЕРЖИТ СЛОИ.]

[СОСТОЯНИЕ: КОРРОЗИЯ НАЧАЛАСЬ. СРЕДА: РАССОЛ.]

[УСКОРЕНИЕ: ТЕПЛО, ДОСТУП ВОЗДУХА, КОНТАКТ С МЕДЬЮ.]

[ПРОДУКТ: РЖАВЧИНА. ОБЪЁМ БОЛЬШЕ ИСХОДНОГО В НЕСКОЛЬКО РАЗ.]

Хуже для него металла было не придумать. Железо в рассоле ржавеет быстрее, чем где бы то ни было, а ржавчина рыхлая и растёт, пока не начнёт распирать камень, в котором сидит. Края пластин уже порыжели. Если дать им немного тепла и воздуха, а рядом положить медь, ржавчина пойдёт внутрь, и через какое-то время он сам себя разорвёт.

Был и другой путь. Металл на моей струне, который я когда-то забрал на кладбищенской дороге и который столько недель скрёбся во мне чужим, узнавал это железо так же легко, как засов в Молчальне. Если разогреть полосы, их можно вытянуть из него, как тянут проволоку через фильеру. Тогда камень потеряет то, что его держит, и вся эта громада поползёт вниз.

Сердце ударило.

Ты молчишь.

Если промолчишь и дальше, мы примем молчание за ответ. Ответ будет — нет.

Свет из трещины стал таким ярким, что люди на площади закрывали глаза ладонями. Седая на портике отвернулась и уткнулась лицом в колени. Мои глаза к этому свету уже привыкли.