[ОТЛИЧИЕ ОТ ПРОБУЖДЕНИЯ НАКОПЛЕНИЕМ: НОСИТЕЛЮ ДОСТУПНА СТРУКТУРА МАТЕРИИ.]

[ДОСТУПНО: ТВОРЕНИЕ. СВЕТ.]

[УСЛОВИЕ: ЯСНОСТЬ НОСИТЕЛЯ. ПРИ ЗАХВАТЕ ОСЬ НЕСТАБИЛЬНА.]

«Творение? Свет?»

[ТВОРЕНИЕ: ПЕРЕСТРОЙКА МАТЕРИИ СТИХИЯМИ НОСИТЕЛЯ ПО ВИДИМОЙ СТРУКТУРЕ.]

[ПРЕДЕЛ: ТОЛЬКО ИМЕЮЩАЯСЯ МАТЕРИЯ.]

[ПРЕДЕЛ: ТОЛЬКО ТО, ЧТО НОСИТЕЛЬ ВИДИТ ЦЕЛИКОМ.]

[РАСХОД: ВНИМАНИЕ НОСИТЕЛЯ.]

Попытался разобраться с тем что тут написано. Выходит теперь мне не нужен даже молот? Раньше я вливал магму в сталь, чтобы уплотнить её решётку, а Зрением Творца читал, где внутри заготовки сидит напряжение. Раньше между мной и металлом стоял молот, да ещё Система лезла со своими подсказками. Теперь между нами не стояло ничего, а вещь можно было изменить тем же вниманием, каким я раньше на неё смотрел. Но из камня у меня выйдет только камень, а из пустоты ничего не выйдет вовсе.

«А Свет?»

[СВЕТ: СУММА СТИХИЙ НА ОСИ.]

[УСЛОВИЕ: ВСЕ СТИХИИ ЗВУЧАТ ОДНОВРЕМЕННО.]

Я посмотрел на камеру, которая светилась вокруг меня, и наконец понял, что это такое.

Раньше Очаг Равновесия разводил мои стихии по разным рукам, потому что Огонь со Льдом, встретившись в одном русле, рвут друг друга. На этой струне что ощущалась теперь вдоль всего позвоночника — каждая встала на свою высоту, и все они звучали одновременно, как звучат струны в одном аккорде.

Мне вспомнился школьный кабинет физики с задёрнутыми шторами: учительница ставит на стол стеклянную призму, пускает через неё луч фонаря, а белый свет рассыпается по доске радугой. Она рассказывала про Ньютона и семь цветов, а мы записывали это в тетрадки. Здесь вышло наоборот: семь стихий соединились в одно, и получился белый.

Гора вздрогнула. На этот раз крошка с потолка шла дольше, а по стене справа у влажного следа от капли пробежала тонкая трещина.

[ВНИМАНИЕ. УГРОЗА КРИТИЧЕСКОГО УРОВНЯ.]

[ИСТОЧНИК: НАД НОСИТЕЛЕМ. ПОВЕРХНОСТЬ.]

[ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ МОЖНО ОТКЛЮЧИТЬ.]

Над последней строкой я едва не рассмеялся снова. Прежняя Система за все годы ни разу не предложила мне выключить её.

Отключать я ничего не стал. Поднял взгляд туда, куда уходила струна, и позволил зрению пойти следом.

Камень над головой посветлел и стал прозрачным, как вода в мелкой речке. Сквозь него я увидел третий ярус с рядами одинаковых дверей, за которыми сжимались тёплые фигурки людей. Дальше шли второй и первый, потом подвал Серого Дома. Над подвалом я ожидал увидеть этажи, но половины их не было: та сторона, что смотрела на Белые Ступы, осела внутрь, а там громоздилась каша из обломков, сквозь которую пробивались огоньки чужой Ци, дрожавшие от страха.

А дальше, на месте Белых Ступ, стояла гора.

Я говорю «гора», потому что другого слова у меня нет. Это была Ци, и столько её я не видел ни в одном живом существе, включая Сольфара в ту минуту, когда тот выламывался из склона. Тяжёлая серая Ци громоздилась слоями, а сквозь них проступало что-то морское, чего в городе быть не могло. Вся эта громада мерно сжималась, толкая волну во все стороны, а та, уходя сквозь породу, доходила до меня толчком, от которого вздрагивала вода в кувшине. Гора к тому же росла, и я видел, как она медленно раздвигает вокруг себя камень.

Что-то во мне качнулось ей навстречу, и я так и не разобрал, был ли это страх или желание за что-нибудь схватиться. Свет в камере мигнул и пожелтел по краям, спокойствие в теле съехали на полтона ниже. Я заметил это и отпустил. Свет выровнялся.

Ясно было одно: отсюда надо выбираться.

Я поднялся и подошёл к двери. Положил ладонь на холодную свинцовую обивку, которая чуть липла к коже, и посмотрел в неё.

Свинец оказался рыхлым. Частицы в его решётке сидели так неплотно, будто только и ждали повода сдвинуться. Плавится он при жаре, который сталь даже не заметит, и я дал Огню на его высоте колебаний энергии ровно столько места, сколько требовал свинец. Металл под ладонью отмяк и потёк по дубовым доскам серебристыми струйками, которые собирались у порога в лужицы и тут же мутнели, схватываясь коркой. Потянуло сладковатым запахом горячего металла.

За свинцом пошли дубовые доски, а за досками я разглядел засов: железный брус, вогнанный в две скобы. Металл, который я забрал на кладбищенской дороге и который столько недель скрёбся во мне чужим, отозвался на это железо легко, будто давно его знал. Я потянул брус сквозь дерево, и он туго, а потом всё свободнее поехал из скоб. Когда он вышел из второй скобы и упал, я перестал чувствовать его вес.

Во лбу заломило, боль эта была знакомая, как после долгой ювелирной работы, когда весь день смотришь в одну точку. Значит, расход и правда шёл на внимание.

Я толкнул дверь, и она открылась.

В коридоре было чуть менее глухо, чем в камере. Сверху сквозь все ярусы просачивался крик, слов в котором было не разобрать. В обе стороны тянулись одинаковые двери. Проходя мимо одной, я коснулся её ладонью и почувствовал, как она мелко дрожит под рукой: кто-то с той стороны колотил в неё изо всех сил. Кто там сидел и за что, я не знал. Я пошёл дальше.

Лестницу я помнил. Ци шла насквозь, ноги сами перемахивали через несколько ступеней, а витки сливались в один длинный подъём. На каждом толчке сверху сыпалась крошка. На одном из витков две ступени передо мной треснули поперёк, и я перемахнул их, не сбавляя хода.

Пост стоял там, где кончались нижние ярусы. Двое Плащей с фонарём жались к стене, лица у них в жёлтом свете были серые, как их плащи. Сверху на них сыпалась пыль. Наверное, они минут пять как не знали, что делать, потому что приказов сверху никто не присылал.

Увидев меня, один вскинул алебарду и шагнул в проход.

— Стой! Назад, кому сказано!

Голос у него сорвался на последнем слове. Он смотрел на мои светящиеся руки, и древко в его пальцах ходило ходуном.

Я отвёл древко ладонью в сторону и тем же движением мягко прижал его самого к стене, следя, чтобы он не ударился затылком о камень. Второй даже не поднял оружия. Он вжался в угол, выставив перед собой фонарь, словно огонёк мог от меня заслонить.

— Пусти его, Матей, — прошептал он. — Пусти, Строителей ради.

Я был уже на следующем витке.

Выше звуки стали ощущаться ярче — они словно обрушились на меня разом. В камерах подследственных кричали в несколько голосов, а из-за ближней двери доносилось торопливое бормотание молитвы. В воздухе висела пыль, а свет от моих рук пробивал её полосами.

Караульная Серого Дома была разбита. Стол писца лежал на боку, а книга описи плавала в луже, где чернила смешались с водой из лопнувшего кувшина. Ящик с изъятым придавило балкой, рухнувшей с потолка. Сквозь доски я увидел внутри тёплую искру и узнал её сразу.

Поднял балку за край и отставил к стене, потом открыл ящик. Духовный Камень лежал поверх кошеля, а нож валялся рядом. Я взял его в руку, и он оказался тёплым и тяжёлым, как любой хороший камень. Больше ничего не случилось, и под рёбрами было тихо. Я сунул его во внутренний кошель вместе с серебром, а нож заткнул за голенище. Камень стоял в описи под моим именем, и если оставить его здесь, он уйдёт к тому, кто первым разгребёт завал. Пусть лучше камень будет у меня, не уверен что он мне понадобится, но лучше отдам его кому-нибудь из своих.

Проход к приёмной был забит камнем до потолка. Верхний этаж Серого Дома провалился внутрь себя, а из щелей между глыбами почему-то тянуло морем.

Я упёрся ладонями в самый большой валун. Земля поднялась из-под ног по позвоночнику и дошла до рук, а когда Ци пошла насквозь, я толкнул.

Валун со скрежетом прополз по обломкам и откатился наружу. Бум. Сверху посыпалось. Я толкнул второй, поменьше. Бум. В открывшуюся дыру хлынул мутный белёсый свет, совсем не похожий на мой.

Я выбрался в ночь.

Белых Ступ не было.

На их месте у края площади зияла воронка из обломков,а из лопнувших труб всё ещё бил пар, который стелился по мостовой и подсвечивался снизу огнём от опрокинутых ламп.