Хотя идти самому и светить лицом в Цитадели сейчас — плохая затея. Значит, через Чезару передам Алексу записку. Или Брок наведается. Что-нибудь придумаем. Главное, чтобы эти люди Сальери все не подпортили. Надеюсь, с Чезарой всё в порядке.

Полежал так ещё несколько минут, просто слушая, как шипит в Глотке горячий воздух и как мой рыжий сосед тихонько похрустывает остатками сухаря. Кварцевый контур на плите остыл, руны потемнели — обычные борозды в камне, только и всего. Будто ничего и не было.

И вот лежу я тут, в заброшенной штольне, со спящим древним разумом в камне, с огненной мышью под боком, с планами на охоту за чудовищем размером с город, и строю расчёты, как бы мне выковать убийцу Левиафана. Сам себя поймал на этой мысли и негромко рассмеялся.

Да я сейчас, небось, выгляжу точь-в-точь как тот самый Маэстро Ферро. Отшельник, запершийся в горе со своими безумными чертежами. Процарапывает на стенах схемы, которых никто не поймёт. Бормочет под нос о лозе и кварце. Кормит огненного зверька сухарями и величает его соседом.

Усмехнулся этой мысли беззлобно.

Ну что ж. Может, он был не таким уж безумцем, этот Безымянный. Может, просто видел то, чего другие не видели.

Я упёрся ладонями в базальт, подтянул ноги и поднялся. Отряхнул штаны от угольной крошки, повёл плечами, прогоняя остатки дурноты. Голова прояснилась — туман разошёлся, оставив на своём месте чёткий порядок.

Дел у меня невпроворот.

Для начала — Камень.

Оглядел очаг. Угли под золой ещё были, но жара в них не осталось — серые, подёрнутые белёсой коркой. Присел на корточки, сгрёб ладонью золу в сторону. Под ней мерцали редкие красные точки — дотлевающая сердцевина. Выудил из-за наковальни остатки растопки: щепу, сухой мох, пару тонких обломков Железного Дуба, которые оставил впрок.

Сложил всё шалашиком над углями. Неторопливо, аккуратно — чтобы тяга пошла куда надо, а не задохнулась под ворохом.

Прижал пальцы к щепе. Короткий выдох и Ци потекла к кончикам, собираясь в каплю жара. Щепа потемнела, пустила тонкую струйку дыма, а через миг по ней пробежала оранжевая ниточка. Мох вспыхнул сразу, с сухим треском, и пламя лизнуло дубовые сколы.

— Вот так, — пробормотал я, подбрасывая угля побольше.

Рыжий прохвост подошёл ближе и уселся у очага, глядя на разгорающееся пламя с видом хозяина, принимающего давнего приятеля.

Поставил котелок Чезары, залил воды из бочки. Пока грелась, достал из сумки свёрток Алекса, развернул кожу. Семь аккуратных мешочков с пронумерованными узелками — рыжий почерк въедливо выводил цифры на каждом. Рядом бычий желчный камень в отдельной тряпице.

Устроился поудобнее на сухом куске кожи Вепря, что служил мне подстилкой. Спина к прохладной стене, ноги скрестил. Достал Духовный Камень.

Замер.

Кристалл в ладони — совсем другой. Не тот, что был утром. Прозрачный, глубокий, без тени мути. Прожилки огня ярче, злее, будто кто-то протёр стекло и впустил свет; льдяные жилы чище и голубее. Камень дышал ровно, без тех глухих толчков, что раздражали меня прошлой ночью, как чужое бормотание за стеной.

А сила просилась наружу, как зверь, которого долго держали в клетке и который вдруг увидел открытую дверь. Внутренний Горн откликнулся сам, без моей команды — запульсировал под грудиной голодным ритмом.

Положил кристалл перед собой на плоский камень. Сел в позу лотоса, выпрямил спину, опустил плечи. Просто посидел так, ни о чём не думая.

Дышал глубоко и размеренно.

От Камня исходили частицы — тонкие, едва уловимые нити. Чувствовал их кожей лица: холодные касания на щеках, у висков, под подбородком. Как снежинки, только не тают. Если втянуть воздух носом — в ноздрях оседает что-то прохладное, минеральное, с привкусом сырого камня после дождя. Если приоткрыть губы — на языке появляется еле уловимый след: солоноватый, с лёгкой железистой горчинкой. Может, воображение. Может, нет. В такой концентрации Ци граница между чувством и выдумкой стирается — тело само начинает знать то, чего глаза не видят.

Котелок зашумел. Я снял его с огня, дал воде чуть остыть.

Развязал первый мешочек. Высыпал на ладонь щепоть сухого порошка — серо-зелёного, с тёмными вкраплениями. Пах резко: горькая мята, что-то землистое, ещё какой-то травный шёпот, которого я не узнавал. Положил под язык.

Вкус кислый, вяжущий, с ледяной ноткой, от которой заломило корни зубов. Запил водой, глотая быстро, чтобы не давиться горечью.

И травы начали работать.

Внутри, прямо под рёбрами, завозилось тепло — тугое, плотное, как будто там медленно раскручивался клубок нагретой шерсти. Тепло поползло в низ живота, к Нижнему Котлу, и одновременно вверх, в грудь, к горлу. Каждый узел, где сходились меридианы, отзывался лёгкой пульсацией.

Я взял Камень в ладони, сложил их колодцем. Прикрыл глаза.

И начал вдыхать.

Чёрт возьми, какая разница.

В прошлую сессию с этими Вита-частицами и чужим голодным сознанием во льду каждое дыхание было борьбой. Камень сопротивлялся, подсовывал видения, пытался вцепиться в разум когтями чужой воли. Теперь ничего подобного. Чистый источник. Просто Ци огромной плотности, готовая стать моей.

Лёд по-прежнему обжигал, если можно так сказать о льде. Неприятно — да, очень неприятно. Входил в меридианы как тонкая игла, пропитанная морозом. Но отвары Алекса работали исправно — выстраивали вокруг каналов невидимый буфер, и жгучий холод не достигал тканей напрямую, а скользил по стенкам, давая Горну время переработать.

Начал дышать чаще — глубоко и плотно, как при работе у наковальни, когда воздух нужен телу как топливо. Внутренний Горн отозвался — полыхнул ярче, раскочегарился, его жар ударил в грудь, и лёд из Камня пошёл веселее. Два потока — ледяной и огненный — сходились в Кузне Воли и смешивались там, будто притираясь друг к другу.

Огонь задаёт форму. Лёд закаляет суть. Разный исток — единый монолит. Найдите свой дом во мне.

Мысленно произнёс это медленно, с чувством, вкладывая в слова волю. И будто что-то щёлкнуло в пространстве едва уловимо, словно сама реальность чуть подвинулась, освобождая место под моё намерение.

Странная штука — намерение. Сильная. По-настоящему сильная. Когда произносишь его всерьёз, а не ради красоты, в игру вступает какой-то слой бытия, которого мы не видим и не понимаем. Будто где-то наверху кто-то кивает и говорит: ладно, раз так — помогу. И помогает. Тропа в чаще становится чуть ровнее, ветер дует в спину, лёд и огонь сами находят общий язык.

Не без заминок, конечно.

Пару раз лёд входил слишком резким глотком — огромной порцией, которую Горн не успевал переплавить. Тогда холодный комок бил куда-то внутрь: то под сердце — и сердце запиналось, делая лишний удар; то под диафрагму — и дыхание судорожно обрывалось; то в живот — и там растекалось тяжёлым спазмом.

В такие моменты я тут же учащал дыхание. Раздувал Горн до ровного рабочего рёва, и бросал пламя прямо в комок. Огонь лизал ледяное ядро, обволакивал его, грыз, плавил. Комок таял сначала по краям, потом в середине и послушно стекал вниз, к Котлу, где растворялся в общем резерве.

Дыхание. Горн. Намерение. Снова дыхание.

Цикл.

Выдох.

[ПРОТОКОЛ «ГОРНИЛО»: СЕССИЯ 2 АКТИВНА]

[ПОГЛОЩЕНИЕ: 4.01 % → 4.8 % → 5.6 %…]

[СТАБИЛЬНОСТЬ: 94 %]

Следом заварил отвар.

Высыпал в котелок следующие порошки — те, что по инструкции Алекса шли в горячую воду. Добавил щепоть растолчённого желчного камня. Вода потемнела, пошла тяжёлым травянистым духом — горьким, чуть солоноватым, с мятной прохладой, что щипала ноздри. Снял с углей, отставил в сторону остывать до терпимой теплоты.

Вернулся к Камню.

Пил отвар маленькими глотками, не прерывая ритма. Горечь растекалась по нёбу, но тело принимало её с благодарностью — каждый глоток будто подновлял буфер вокруг меридианов, укреплял стенки, за которыми бушевал ледяной шторм.

Сколько прошло времени — сказать трудно. Вошёл в тот самый медитативный ритм, который знаком любому, кто занимается кропотливой работой часами напролёт. Хирург на длинной операции, кузнец над тонкой деталью, резчик над узором — есть у такой работы особая размеренность. Одно, другое, третье. Если есть это — делай вот это. Если появилось вот то — значит, решение уже знаешь, применяй не думая. Главная задача — вобрать в себя Ци. Не торопясь, но и не осторожничая сверх меры.